Богданыча перед заброской на баржу заставили какой-то левый тренинг проходить по работе в ограниченных пространствах. Тогда еще думали, что ему придется следить за укладкой шлангокабеля на дне и жить месяц в барокамере.
- Женя.
Перемычкин бормотал что-то, Богданыч лицо приблизил, но расслышал только "опять" и "хватит".
- Тамар, двинься, - Богданыч сел сбоку, расстегнул Перемычкину пиджак, надавил ладонью на живот, а другую - под спину подсунул. - Дыши так, чтобы ладонь моя поднималась. Сильнее, животом, молодец. Раз и, два и, три и... Глаза не закрывай, на меня смотри, нет, на меня, сказал. Какого у меня глаза цвета?
- С-светлые...
- Какие ж светлые? Глубже вдыхай, раз...и, два...и...
- Золотисто-зеленые.
Богданыч прифигел, так его карие еще никто не обзывал. Даже на живот давить перестал. А живот был мягкий, впалый, это он через рубашку чувствовал, брюшного пресса там и в планах не стояло.
- Дышать не прекращай, через нос выдыхай.
Взгляд у Перемычкина прояснился, но как будто лихорадило его, и над верхней губой блестел пот.
- Как мило, - обронила Ида у двери. - Я так племяшке делаю, когда она плачет, она морщится и рожицы такие смешные корчит.
- Чего? - Порох обернулся на сеанс скорой помощи у ксерокса. Богданыч дул этому малахольному в лицо, а Тамара Женю за ручку держала. "Мило" было так, что Пороха затошнило.
- Помаши ему, сподручнее... - Надежда Федоровна протянула Богданычу журнал.
- Ага, спасибо.
Через полчаса Перемычкину полегчало. А еще через полчаса народ взгрустнул, в комнате сделалось душно, даже неугомонную Идку сморило, она положила голову на колени и задремала. Порох сел у стены напротив Жени, Богданыча и Тамары и не сводил с них насмешливого взгляда. Ксерокс, отбрасывающий кривую черную тень, и правда, походил на монстра.
Богданыч весь взмок, но терпел, а потом плюнул и стянул свитер. Под свитером у него была майка, но не в этом суть. Конечно, все начали пялиться, ну кроме Пороха, тот и так все знал. Правую руку у Богданыча обвивал длинный уродливый шрам, самое обидное, полученный не в драке за честь девушки, а по дурости, спьяну. Поспорил с ребятами со двора, что кулаком разобьет стекло машины. На трезвую обошлось бы, а так тридцать швов и память на всю жизнь. Зато вон с Перемычкина бледность сразу сошла, трепетный такой, страсть. Да, впрочем, Богданыч понимал: зрелище не из приятных.
- Как тебе, Женечка, подфартило-то, - протянул Порох, вытирая галстуком взмокший лоб. - И облапали всего и стриптиз показали.
- Порох, ты прифигел? - возмутился Богданыч. - За базаром следи.
- Это ты, Мамонт, прифигел! Возишься, как... смотреть противно.
Богданыч встал. Тамара хотела что-то сказать, но Мамонтов шикнул: "Сиди". Порох по стенке тоже поднялся, в глазах у него щипало от пота, жрать хотелось, с утра во рту ни росинки... у него ж Людки, как у Корольчука, нет, в холодильнике мышь повесилась.
Все, что противно щекотало нервишки последний...месяц? Год? Вдруг навалилось на Пороха пудовой гирей. А тут еще Тамара этого нежного за ручку держит, Мамонт ему в рожу дует, и, конечно, это он, пидар, во всем и виноват. В том числе в том, что соседи, гады, ему вчера антресоли затопили, хреновы снайперы, прямо детскую коллекцию кораблей. Полвечера доставал из коробок взбухшие, испорченные макеты: византийский белый акат, трехмачтовый красавец барк, многопалубный галеон, шхуну с косыми алыми парусами, линкоры было жалко до слез, их батя из Германии привозил. Сидел на протертом паласе в коридоре и чувствовал себя так, словно проиграл сотню морских сражений.
Богданыч припер его к стенке:
- Ты чего нарываешься?
- Тебя, блять, самого не бесит, как этот... к Томе подкатывает?
- Ты, Порох, определись уже: этот... или подкатывает.
- Ребят, - Ида вдруг резко подняла голову. - Вы запах чувствуете? Ой!
Все подвалили к двери, Тамара нагнулась к щели между полом и дверью, принюхалась:
- Гарью пахнет...
И в этот момент из каморки раздался грохот и мат Корольчука:
- Мужики! Мужики, дым из вентиляции!
Сбежались все в каморку, начали мобилами высвечивать угол на потолке. Дым шел слабо, вырывался сквозь стальные решетки порциями и затихал.
- Горим... - растерянно прошептала Надежда Федоровна. - Батюшки, горим...
- Выбираться надо, - Тамара бросилась обратно к двери. - Быстрее!
- Тома, отойди. Да, Ида, блин, чего ты свою проходку суешь!
- А как! Как мы выйдем?! Как!
- Я попробую! Попробую! - Надежда Федоровна вытащила из тугого пучка шпильки, и густые черные волосы раскрутились, упав на плечи.
- Какая, ей богу, шпилька! Замок видели?
- Позвонить надо...
- Юра, открой ее! - Ида трясла Порохова за руку. - Открой!
- Да, блять, заткнитесь! Мамонт! - Порох обернулся. - Чего вы?! Чего встали?! А?! Лева! Вышибать надо!
Корольчук с Богданычем застыли посреди комнаты и растерянно смотрели на дверь, как будто впервые видели.
- Да я, блять, сам! Разойдись! - Порох несколько раз ударил ногой около замка, дверь не шелохнулась, тогда он отошел в другой конец комнаты и, сделав короткий разбег, впечатался в металическую нашивку плечом, и еще раз, еще.
