— Ого! — Эйприл даже прекратила смеяться. — Экзе-е-мпляр! — она схватила с цветка огромного жука с красными пятнистыми крыльями.
Жук вырвался и взлетел. С перепугу потеряв ориентацию, врезался девушке в лоб и свалился в траву. Она снова расхохоталась.
— В степи мне лучше всего, ведь она полна жизни!
— И смерти. Все тут друг дружку жрут, да личинок в тела откладывают.
— Это ты считаешь тело своим. Но те, кто в тебе обитают — другого мнения! Если тело твоё — избавься от клещей, живущих на коже, от бактерий-симбионтов в кишечнике. Не выйдет, дружок! Даже митохондрии в твоих клетках когда-то были бактериями.
— Вечно рассказываешь какую-то гадость.
— Сам ты...
Она схватила синюю бабочку, присевшую на торчащий, как свечка, цветок. Бабочка ползала в кулаке, и Эйприл морщилась от щекотки.
— Жизнь — не противоположность смерти. В степи нет ничего ужасного... Купайся, Кир! Купайся в живом океане!
Бабочка выбралась и упорхнула. Эйприл «окунулась» в траву и захохотала.
— Давай, вылезай уже из своей раковины! Ну!.. Ау!.. Кирилл, ау!.. Где ты?.. Я жду... Ау!
Кир вслушивался в переливы голоса Эйприл: «Ау... Ау...»
Вслушивался, пропадал, растворялся... И одновременно, шёл на зов...
Вдруг навалилось! Будто лопнул плотный и мягкий кокон.
Свет бил в глаза, колючие лучи нещадно жарили кожу. Ветер ерошил чёлку, шумел в ушах — громко, до боли. В забитом пылью носу застрял горький запах полыни. На коже топорщились, шевелились, цепляясь друг за дружку, тысячи волосков.
Кир ошарашенно заморгал. Каждое движение век приносило боль, точно в глазах был песок.
Нет, глаза были чистыми. Просто, Кир начал чувствовать.
А вокруг — звуки смерти, запахи смерти...
Впилась в стебель цветка тля. Сосёт его сок, его жизнь... Жуткие челюсти божьей коровки разрывают на части тлю... Муравьи атакуют коровку, кромсают тонкие ножки... Но муравьи тоже обречены, стали жертвой двуустки.
А вокруг — звуки жизни, запахи жизни...
Пробивается сквозь почву росток, копошится тля, охраняемая деловитыми муравьями. Поёт свою песню кузнечик, колыбельную для дремлющего в его брюшке червя-волосатика.
Жизнь, жизнь... Пожирающая себя и возникающая в новой форме. Жизнь, без конца и без края.
Кричат светила, стонут планеты, поют песни потоки частиц.
Кир закрыл уши руками и застонал.
— Нет, я шёл не сюда... Не хочу здесь быть! Нет, нет...
Беспощадным пламенем вспыхнула злость.
— Нет!
И, всё прошло. Он снова сидел рядом с Эйприл, но уже отделённый мягкой комфортной стеной от мира и от неё.
Девчонка смотрела с разочарованием и укоризной.
— Кир, но это и есть жизнь! Многоликая, вечная и бесформенная. Нельзя пытаться принять только маленькую её часть — ту, что тебе по душе...
— Жизнь — это страдания и ничего больше!
— Да! Жизнь — всегда дискомфорт! Что с того? Страдания — обратная сторона чувствительности, развитой нервной системы. Не желаешь страдать, будь амёбой! Веди жизнь амёбы: уйди с головой в наркотики, фильмы, игры. Спрячься от мира в пещере! — Эйприл нахмурилась. — Или, как ты, внутри самого себя.
— Там, снаружи — Зло.
— «Зло» — лишь твои фантазии. У всего есть причина.
— Неужели?
— Есть лишь стратегии выживания. Успешные и не очень, пугающие тебя или нет. Может быть, восхищающие. Чтобы добраться до «зла» нужно раскрутить клубок причин и следствий до момента рождения Вселенной.
— Эйприл... — в глазах у мальчишки была только грусть. — А когда она родилась, эта Вселенная?
Девочка вскинула брови.
— В школе не проходил?
— Думаешь, я учился когда-нибудь в школе? Думаешь, был где-то, кроме этого места? Откуда мне знать? Просто принять на веру? — он в миллионный раз посмотрел на залитую солнцем цветущую степь и отогнал докучливую бабочку. — Что, если этот мир сформирован Злом? Ты ведь не знаешь, что за сила его сотворила!
— Опять за своё? Нравится жить, спрятавшись в коконе и внушая себе, что Вселенной не существует — пожалуйста! На здоровье! — Эйприл смутилась, сообразив, сколь жестоко звучат в его случае эти слова. Но продолжила: — Только меня в это дело не впутывай!
Они просидели в степи целый день. Кир честно пытался привыкнуть, но... Не получалось.
В Логово вернулись уже в темноте.
— Эйприл, котёнка всё нет.
— Успокойся, куда ему деться! Со зверушками заигрался...
Тьма окутала притихшую Станцию. Угомонились стрижи, зайцы и единственный пока что олень.
Лишь фырканье вышедших на охоту ёжиков, да пение цикад...
В самом укромном месте реакторной зоны, среди нагромождения оборудования и путаницы сияющих труб, на груде убитых мышей восседал чуть подросший котёнок.
Тишину зала нарушил лёгкий топот маленьких ножек. Облако дёрнул ушами, втянул носом воздух, на мягких лапах спустился с импровизированного трона и спрятался за насосом. Когда увлечённый поеданием кузнечиков ёж оказался на расстоянии прыжка, раздался щелчок — сработал один из бесчисленных клапанов. Ёж бросился наутёк, но опоздал. Облако взвился в воздух и обрушился на добычу. Утробно рыча, он разодрал ежа на куски.
«Конечно, это не тот прекрасный олень, но... Ничего, всему своё время. Олень мне ещё покажет свой танец!»
