Отправился я в Краснодар со своим неизменным спутником — фотокорреспондентом Виктором Теминым. Летели мы на «Дугласе». Было в нем несколько сидений, а вдоль стенок мягкие диваны: хочешь — сиди, хочешь — лежи. Видимо, машина была приспособлена не только для полетов, но и для отдыха в переменчивых условиях фронтовой обстановки и погоды. Это удобство мы оценили, когда нас посадили на Мичуринском аэродроме. Краснодар самолетов не принимал, погода испортилась. Мы вышли из самолета, гуляли по взлетному полю, а командир машины каждые полчаса-час наведывался к диспетчеру. Когда он возвращался, мы дружно атаковывали его нетерпеливыми вопросами. Человек в годах, был он глуховат и, когда мы обращались к нему, приподнимал свой кожаный шлем, подставлял руку к левому уху, и в этот живой рупор мы по очереди кричали: «Когда же?»
Единственное, что скрашивало мое вынужденное пребывание здесь, на пустынном аэродроме, в тот серый промозглый вечер, — это интересный собеседник. Моим спутником оказался не кто иной, как Кренкель, знаменитый полярник из папанинской четверки. Было что послушать! Вскоре наступила темень. Мы поняли, что до утра нас не выпустят, улеглись на диваны и быстро уснули. Разбудил нас гул моторов. Наконец-то получено разрешение на вылет!
Вот и Краснодар, о котором мы столько писали в дни его освобождения. Домик, где разместилась наша немалая корреспондентская группа — писатели Петр Павленко и Борис Галин, журналисты Павел Трояновский и Павел Милованов. Полдня провели мы за беседой, а вечером я отправился к командующему фронтом Петрову.
Трояновский, возглавлявший спецкоровскою группу, предупредил меня, что Иван Ефимович из тех людей, которые не будут дипломатничать и с самым добрым гостем. Через неделю после своего назначения на Северо-Кавказский фронт Петров пригласил к себе Трояновского. Сказал ему, что внимательно читает «Красную звезду», уважает ее.
— Хорошо пишете о людях. Много можно почерпнуть и из статей, — подсластив таким образом пилюлю, генерал выложил свои претензии к газете. — Но есть в статьях шапкозакидательство. Не во всех материалах, но есть. Не так легко даются победы, как это иногда изображает газета…
Были и другие замечания, но эти запомнились Трояновскому больше всего.
— Так что, — сказал спецкор, — и вам, наверное, придется выслушивать не только комплименты!..
— Что ж, — ответил я, — для этого я и приехал сюда.
Принял меня Петров в не тронутом войной двухэтажном домике. Я увидел широкоплечего генерала с рыжеватым отливом волос. На его чуть-чуть загорелом под южным солнцем лице поблескивало пенсне в золоченой оправе. Китель на нем сидел как-то тесновато, ворот был расстегнут. Сразу же пригласил в соседнюю комнату, где на столе, накрытом узорчатой скатеркой, совсем по-домашнему гудел медный самовар. Рядом — коньяк, водка и скромная домашняя снедь. Гостеприимная хозяйка, жена Петрова, сразу же налила нам крепкий, почти черный чай.
— Где Симонов? — спросил меня Иван Ефимович. — Большой талант, настоящий русский писатель. Очень хорошо вел себя в Одессе. Много от него можно ожидать.
Полюбил Иван Ефимович Симонова. И Симонов ему платил тем же. Они переписывались. В одном из своих писем Петров, командовавший под конец войны войсками 4-го Украинского фронта, приглашал писателя приехать к нему в Карпаты. «Думаю, — писал он, — вам, как писателю, у нас будет интересно. Если приедете, — не раскаетесь». Симонов присматривался к этому, как потом писал, «незаурядному, умному генералу». Отмечу, что многие черты облика и характера Петрова писатель запечатлел в образе генерала Ефимова — одного из главных персонажей романа «Так называемая личная жизнь».
Во время нашей долгой беседы я убедился, что Иван Ефимович действительно внимательно читает «Красную звезду», запомнил многих наших корреспондентов, особенно тех, кто был с ним в Одессе и Севастополе. Трояновский был прав — критические замечания Петров не утаил, много дал интересных советов редакции.
Просидели мы до поздней ночи. Не одну чашку чая выпили. Жена Петрова ушла отдыхать, хозяйничал Петров сам. Наливал из самовара кипяток и делал это с какой-то необычной торжественностью. Спохватившись, спросил:
— Может быть, вам коньяк или водку?
— То же, что и себе, — ответил я.
— Я не пью, — сказал Иван Ефимович. — Я против того, чтобы на войне пили. Мешает. Пригубить могу. А вы пьете?
— В общем, оба пригубили рюмки.
Был у меня один вопрос, который я оставил на конец разговора, — о награждении наших корреспондентов по Северо-Кавказскому фронту. Убеждать Петрова не пришлось. Он поддержал мою идею:
Павленко надо наградить орденом Красного Знамени, — сказал Иван Ефимович, — а остальных обсудите с Баюковым.
Владимир Баюков — член Военного совета фронта, мой старый добрый знакомый — тоже считал, что краснозвездовцы проявили себя лучшим образом: остальных корреспондентов наградили орденами Отечественной войны и Красной Звезды. Вечером пригласили их в Военный совет, торжественно вручили награды и, как было принято, «обмыли» их.
