— Пусть завидуют, клуши! Не до них… — отмахнулась Алёна. — Умные поймут, а до дур, в портах и без, мне дела нет. Ты работай, мастер… — Она развернулась, задев подолом Сучка, и выплыла из избы.
— Едрит меня долотом! Ну, баба! — выдохнул плотник и принялся за дело.
Работы нашлось немало: там подколотить, тут подстучать, здесь подтянуть — хоть и не бедствовала вдова ратника, и оставшихся без кормильца в воинском селе не забывали, а всё ж без хозяйского глаза не то. Нет, лениться холопам Алёна не давала, дом и хозяйство держала в исправности, но мужской пригляд, как ни крути, нужен. Вот и занялся Сучок, незаметно для себя, мужским приглядом: тут подкрутим, там подтянем, здесь нажмём с пристрастием, да так втянулся, что самому понравилось. Как над своим трудился — даже холопа, решившего прикинуться туповатым, поучил уму-разуму при помощи тумаков и пинков. И невдомёк было мастеру, что Алёна внимательно за ним наблюдает, примечает да направляет его кипучую деятельность в нужное ей русло.
День незаметно сменился серыми майскими сумерками, а Сучок всё хлопотал по хозяйству, не собираясь останавливаться.
— Иди вечерять, мастер, ночь уж скоро! — Монументальная фигура Алёны заняла собой весь дверной проём. Из-за её спины из избы пробивались робкие лучики света и умопомрачительные запахи съестного.
— Иду, хозяйка! — Кондратий отложил работу, сунул топор за пояс и поспешил к бочке с водой — ополоснуться.
За едой у хозяйки и работника завязалась беседа обо всём и ни о чём одновременно. Собеседники не отдавали себе отчёта, что испокон веку такие разговоры ведутся за семейным ужином. Правда, этот ужин не был семейным — просто на обочине жизненной дороги встретились два, по сути, обездоленных и одиноких человека. Нет, и у Алёны, и у Сучка находилось с кем перемолвиться словом: у неё осталась родня разной степени близости, а у него артель, но вот главного — бесконечно близкого человека, с которым хочется и д
В этот вечер им выпал шанс ненадолго об этом вспомнить. Алёна — гроза ратнинских кумушек и "нянька" местного священника отца Михаила да Сучок — сорви-голова, не боящийся ни бога, ни чёрта, в кои-то веки могли побыть просто мужчиной и женщиной. И в мыслях не держал артельный старшина Кондратий, что вместо плотской радости (которой по счету?) неожиданно найдет нечто большее — то, что давно искать перестал.
Неизвестно, сколько бы вилась нить этого разговора, если б чёрт не дёрнул Сучка за язык:
— А этот сосед твой, Бурей, ну силён, страхолюдина! — Мастер от избытка чувств привстал с лавки. — Эка он мной, ровно тряпкой, об тын хлобыстнул! Должок теперь за мной!
— Верно, Кондрат, должок, — Алёна подпёрла рукой щёку и посмотрела на Сучка с укоризной, — но не тот, о котором ты сейчас подумал. Спас он тебя!
— От чего это он меня спас?! — возмущенно вскинулся плотник.
— Смотрю я на тебя, Кондрат, и диву даюсь, — продолжила Алёна тем же укоризненным тоном. — Четвёртый десяток разменял, плешь отрастил, а ума не нажил. От смерти он тебя спас.
— От какой-такой смерти? — подбоченился Сучок. — От этого витязя, что ли? Ха! И не таких видали!
— Никона ты, может, и порубил бы, — Алёна прищурилась на огонёк лучины. — Хоть мечник он и не из последних, да только…
— Что — только? Тебе-то откуда знать?
— А я, Кондрат, вдова, дочь, внучка и правнучка ратника… — Женщина не отрывала взгляда от огня. — В селе воинском выросла и мужа своего сама на смертные сани уложила, да и так навидалась…
— Чего навидалась?
— Да всякого… И как с топором против меча выходят, и кто чего с железом стоит, и как порубленные в поединке падают…
— А Бурей тут причём?
— А при том, что не жить чужаку, ратнинскую кровь пролившему, — всё так же спокойно продолжила вдова ратника. — Никто бы тебя на суд не потащил виру стрясать — тут бы и порешили.
— Я ж за тебя вступился! — Сучок аж рот открыл.
— Дурень ты, Кондрат, — Алёна не изменила позы. — Ну, за меня, только кому до того дело? Пока вы кулаками махали да юшку друг другу пускали — бог с вами, но ты железо достал… Первым. Ладно бы ещё на поединок вызвал по обычаю, а как ты — в драке… За это только смерть! На том уж сто лет стоим, не выжили бы иначе…
Мастер молча и яростно заскрёб рукой в затылке. От лучины отгорел уголёк и с шипением погас в плошке с водой. Сучок опустил руку, неразборчиво ругнулся и спросил:
— У тебя хмельное есть, хозяйка?
— Есть, а что?
— Ну, так дай! Отработаю!
— Это ещё зачем?! — Алёна неодобрительно-удивлённо вскинула брови.
— Кланяться пойду!
— К Бурею?
— К нему!
