— Дед Пихто! — выпалил, как утром, на голубом глазу мастер и осёкся. — Здрав будь, Серафим Ипатьевич! Разговор у меня к тебе.
— Какой такой Пихто?! Шлялся тут утресь один, — обозный старшина шумно принюхался. — Не ты?
— Я! Тут дело такое…
— А чего дед? — не дал Сучку договорить Бурей. — Вроде не старый ещё?
— Не старый и не Пихто меня звать…
— А кто? — опять перебил обозный старшина.
— Зовусь Сучком, сам плотник…
— А почему не Пихто? И зачем плотник? Ночь на дворе! — Бурей был по-своему неоспоримо логичен.
— Да по кочану! — вызверился плотник. — Зовусь Сучком, сам плотник, к тебе с разговором пришёл, понятно?!
— А чего сразу не сказал? — Бурей озадаченно поскрёб в затылке.
— Так ты не дал! — Сучок завёлся уже не на шутку.
— Я? — ещё больше озадачился Бурей. — Не помню. Ну и хрен с тобой! Чего надо?
— Благодарствую, Серафим Ипатьевич, что выручил меня утром, — мастер коснулся земли зажатой в руке шапкой. — Не допустил ты меня до смертоубийства…
— Так это ты Никону рыло начистил? — на страхолюдной роже Бурея мелькнула тень узнавания. — Знатно ты его, жопоглавца! А потом тебя тоже знатно!
— А потом меня, — согласился Сучок. — А потом ты, Серафим Ипатьевич… Вот я, значит, и пришёл, благодарность высказать.
— Хрр, благодарность? — горбун как будто пробовал это слово на вкус. — Сам пришёл?
— Сам. И не пустой! — Сучок булькнул содержимым жбана.
— Ишь ты… Сам… — Бурей посторонился. — Ну, заходи, коли так, гостем будешь!
Добрую половину скупо освещённой лучиной немаленькой горницы, в которую привёл Сучка хозяин, занимал сколоченный из толстенных досок стол. На нём в художественном беспорядке громоздились внушительная миска с квашеной капустой, не уступавший ей размерами горшок с варевом, от которого сладко тянуло тушёным мясом, исполинская бадья, испускавшая хмельной дух, а венчали эту благостную картину огромный полуобглоданный мосол и здоровенная кружка.
Остальное убранство тоже производило впечатление: на стене матово поблёскивал накладками из турьего рога огромный лук, рядом с ним висели столь же внушительных размеров рогатина и меч в изукрашенных ножнах, доспех, на лавке валялись медвежья шкура и медвежий же тулуп. Но это ещё что! В красном углу возле икон в богатых серебряных окладах теплился огонёк лампады. Лампада, кстати, тоже была серебряная и тонкой работы.
Сучок перекрестился на икону. Он и не догадывался, насколько ему повезло. Бурей пребывал нынче в том пьяно-лиричном состоянии, когда даже такой чёрной душе, какая гнездилась в теле обозного старшины ратнинской сотни, не только хочется странного и непознанного, но и пробуждается вера в человечество…
Не дай бог, если бы нелёгкая принесла плотника на Буреево подворье в другую ночь — самое малое, отделался бы он несколькими месяцами в лубках. Не ко времени неведомо каким образом сломавший ногу и оттого пущенный под нож кабанчик, сам того не желая, спас рабу божию Кондратию жизнь или, по крайней мере, здоровье.
— Садись, — прорычал хозяин, кивая на стоящий у стола сундук, и плюхнулся на лавку. — Тебя звать как?
— Зови Сучком. — Плотницкий старшина пристроил на стол жбан и опустился на указанное место.
— А во Христе?
— А к чему? — мастер приподнял бровь.
— Ты, хрр, в чужой монастырь со своим уставом не лезь! Ыть! — Рожа Бурея вдруг оказалась у самого лица плотника и обдала его крепким перегаром. — Хрр! Сглазу он боится! У нас тут всех по-крестильному зовут — не язычники, чай! Как звать, спрашиваю?!
— Кондратием крещён, — от такой отповеди Сучок слегка оторопел.
— А по отчеству? Ты меня, вон, у ворот уважил, — обозный старшина отодвинулся. — Так вот и я гостя уважить желаю!
— Епифановичем, — своеобразное вежество Бурея впечатлило забияку-плотника до печёнок.
— Ну, за знакомство, сталбыть! — Горбун черпанул из бадьи и поставил перед мастером полную кружку браги. Внезапно на его лице отразилась напряжённая работа мысли — ему-то пить было не из чего.
Однако хозяин решил по-другому:
— Подь сюда, тупёрда[44] лядащая! — от его рёва дверь открылась будто сама собой.
— Тута я, хозяин! — забитого вида холопка испуганно жалась к двери.
— Ковш тащи! Гость у меня! — Бурей широким жестом указал одновременно и на стол, и на Сучка. — И пожрать ещё! Шевелись!
Холопку сдуло ветром. Не успел Кондратий в очередной раз подивиться царящим в доме порядкам, как на столе уже возник резной ковш немалого размера и несколько горшков и плошек с разнообразной снедью.
