— Да ты что?! Он же… — покачала головой хозяйка, но мастер не дал ей договорить.
— Не спорь, хмельное неси! Не бабьего ума то дело! — Сучок даже пристукнул кулаком по столу.
Алёна хотела окатить недомерка презрительным взглядом, но вдруг натолкнулась на стену. В карих глазах шебутного, мелкого нахала она увидела нечто, отличающее мужа от существа в портах, и этому "нечто" сейчас следовало повиноваться. Во всяком случае, Сучку представлялось именно так, а что считала сама Алёна… Возможно, решила, что это не её дело — она к нему в няньки не нанималась, так что пусть идёт, куда хочет. Спорить же с упёршимся — себя не уважать.
— Ох, мужи, да что ж вам надо-то? — покачала она головой, а потом нехотя поднялась с лавки. — Погоди, сейчас принесу.
— Точно пойдёшь? — Алёна с сомнением смотрела на Сучка.
— Точно! — отрубил тот, поудобнее пристраивая под мышкой объёмистый жбан. — Надо так!
— Смотри, Кондрат, боятся тут его! И поделом боятся!
— И что с того?! — преувеличенно бодро вскинулся мастер. — Он же сосед твой! Сколь лет бок о бок!
— То-то и оно, что сосед, — Алёна покачала головой. — Навидалась!
— А, где наша не пропадала, а всё жива! — Сучок подкрутил ус. — Ненадолго я! Жди вскорости, Алёна Тимофеевна!
— Ну и катись, дурень плешивый! — Она упёрла руки в бока. — У вас, мужей, ни у кого ума нет! Не той головой, видать, думаете!
— Ну, это когда как! — Сучок блудливо подмигнул.
— Сгинь с глаз моих, кобелина! — разгневанная хозяйка ухватила плотника за шиворот и во мгновение ока выставила на улицу.
Сучок потер пострадавшую шею, почесал в затылке, восхищённо матюгнулся и бодро направился к воротам Буреева подворья. Идти было страсть как далеко — трёх десятков шагов не набиралось, но на полпути плотницкий старшина крепко задумался. Что ни говори, а полёт, в который отправил его Бурей, был свеж в Сучковой памяти. Да и внешность обозного старшины — должность своего спасителя мастер уже успел выяснить — располагала до икоты, а слабых духом, надо думать, и до обмоченных портов.
Понятно, что подобные размышления живости и желания поскорее свести знакомство со столь благообразным и приятным в обращении мужем артельному старшине отнюдь не добавили, так что перед калиткой Сучок несколько замялся. Даже очень несколько — три раза он поднимал руку, чтобы постучать, и трижды опускал. Если бы не Алёна — обратно повернул бы. Наверное. Хотя, может, и не повернул бы: перед самим собой признаваться, что дал слабину, Сучку было еще нестерпимей.
За оградами на чужого надрывались псы, ночная птица прокричала с неба что-то обидное, а не робкий от природы плотницкий старшина всё стоял у калитки и бормотал себе под нос нечто отнюдь не душеспасительное. Кто знает, сколько бы он ещё утаптывал видавшими виды поршнями улицу, если бы из-за тына не раздался рык хозяина:
— Чего разбрехался, кабысдох?! На шапку захотел?!
— Хозяин, там чужой по улице шляется, — послышался в ответ робкий голос.
— А я тебя или кабысдоха этого брехливого спрашивал?! — пьяным медведем взревел за тыном Бурей. — Или ты на его место метишь?!
— Хозяин! — Вопль неудачливого холопа прервался после характерного звука, обыкновенно сопровождающего перемещение тела по воздуху после доброго пинка.
— Сам напросился, — почти ласково сообщил кому-то обозный старшина. — Гавкай теперь. Ну?!
— Гав-гав-гав, — раздалось из-за тына.
— Хорошо гавкаешь! — похвалил Бурей. — Сгинь, пока не пришиб!
Сучок, наконец, решившись, с размаху впечатал кулак в калитку.
— Кого леший по ночам носит?! — от рыка хозяина даже окрестные собаки заткнулись. — Брысь, пока не пришиб!
— Открой, хозяин, дело есть! — приняв решение, Сучок уже не колебался.
— Грррха, кто у нас такой храбрый?! — Бурей, сопя по-медвежьи, отвалил засов. — Ты кто?
