— И всё! — Сучок привстал с сундука. — Да ещё посмотреть поближе на того, кто мной, ровно тряпкой, о забор хлестнул и не крякнул! Да поговорить ещё разве! Ничего мне от тебя больше не надо!
— А не побоялся, что пришибу? — На морде Бурея возникло заинтересованное выражение.
— Нет, не зверь же ты — был бы зверем, не вступился… — мастер помолчал, уставившись в стол, потом тряхнул головой и продолжил: — А если б и пришиб, так мне от того хуже не стало бы!
— Чего так? — Обозный старшина подался к собеседнику.
— А вот так! — Сучок рванул ворот рубахи. — В закупы мы всей артелью угодили и, похоже, навечно!
— За что? — невероятно, но в голосе Бурея прорезалось участие.
— Боярина убили… княжьего… — плотницкий старшина повесил голову и с усилием вытолкнул слова из глотки.
— Сукой был? — уже с несомненным участием спросил старшина обозный.
— Да не то чтобы сукой, просто достал всех хуже чирья на заднице! — Мастер так и не поднял головы. — Церковь мы ему ставили, обыденку[45]. По обету. Помер у него кто-то. Чего там ставить — два раза тюкнуть да три пёрнуть! — Сучок сам не заметил, как сбился на скороговорку. — А он пристал как клещ — всех извёл, язва! Ну, мы ему подмости и подпилили — думали, шишку набьёт да отстанет, а он вниз башкой сверзился да шею свернул!
— И что? — Бурей подсунул мастеру полный ковш.
— А то! — Сучок залпом высосал брагу. — Ободрали нас на суде, как липку — всё добро меньше четверти долга, а самих продали!
— Ах ты мать твою за левую заднюю! — Кулачище Бурея впечатался в столешницу так, что часть мисок и плошек перевернулась. — Вот жизнь! Хорошим людям никогда удачи нет! Вот ты, гляжу, человек… И ко мне по-людски, и вообще! А есть такие, что зверья хуже — и им всё! Вот, как батьке сотника Корнея, чтоб ему на том свете!.. — Обозный старшина сплюнул. — Давай выпьем, что ли, Кондрат?
— А давай, Серафим! — Сучок вскинул голову. — Жизнь, она, тварина, любит на четыре кости ставить — хоть давись, хоть волком вой! Хмельное, оно дела, конечно, не поправит, да спьяну дерьмо всякое меньше в глаза лезет — даже жить легче…
— Хрр! Верно сказал, Кондрат! — Бурей разлил брагу. — Чтоб оно полегче было!
Посудины стукнулись, собеседники, выпив, кивнули друг другу и принялись закусывать. Они и сами не заметили, как перешли грань, отделяющую случайный интерес от симпатии. Что-то изменилось в отношениях случайно встретившихся на жизненной дороге много повидавших и перестрадавших людей, и, подчиняясь неосознанному импульсу, Сучок задал вопрос из тех, что чужим не задают:
— А за что ты батьку Корнеева так?
Бурей вскинулся, сжал кулаки, глухо зарычал и начал привставать, но вдруг рухнул обратно на лавку. Несколько мгновений он сидел, почти уткнувшись головой в столешницу и свесив свои ручищи до пола, а потом принялся что-то неразборчиво бормотать себе под нос. Плотницкому старшине показалось, что в этом бормотании он разобрал слово "тятенька".
— Серафим, ты чего? — плотницкий старшина не на шутку встревожился. — Обидел тебя чем? Или чего похуже? Ты не рассказывай, коли невмоготу!
— Скажу! — Обозный старшина поднял голову. — Другого убил бы, а тебе скажу! Только выпьем давай сначала… Саднит!
— Давай, — Сучок наполнил посудины.
— Погляди на меня, Кондрат, — нравлюсь? — Бурей вытер рукавом усы и жестом остановил попытавшегося что-то сказать плотника. — Совсем я мальцом был, от земли не видать… Бабы-суки! Вон, говорят, тятенька твой… А я и кинулся… "Тятенька, тятенька!"… А он сапожищем в морду… Падла! Сотник Агей — Лис Бешеный! А потом ещё… и ещё… Все рёбра переломал… Батюшка мой с засапожником на него кинулся — он и его… Насмерть… А я его зубами… Тут бы он меня и убил, да сын его — Корней, сотник нынешний, не дал — отнял.
— Ох, ты ж мать твою скобелем! За что он тебя так? Дитё ж! Он что, совсем зверь-сыроядец был?
— Не перебивай! — Бурей отрицательно мотнул головой. — Я ж тебе говорю — бабы-суки! Какая-то б… слух пустила, что матушка моя от Агея меня прижила… Не дознался я — да и сколь годов прошло, пока дознаваться начал… А ведь я из сотничьего рода! Пращур мой первым сотником был! Только от всего рода я один и остался… Женился два раза — не живут у меня дети! И жёны умирали вскорости…
— Эхе-хе… Моя Софья вот тоже, — Сучок подпёр щёку ладонью. — Полгода вместе не прожили… Лихоманка… И её, и батюшку с матушкой. Вот и шатаюсь с тех пор промеж двор бобылем.
— И я бобыль… — Бурей как будто в первый раз посмотрел на собеседника. — Вот оно как, значит…
— Значит, так… — мастер согласно кивнул головой. — А что дальше-то было? Ты, Серафим, не думай, я не для забавы — ты выговорись, коль начал, а то хуже будет…
