— Вот… ик… ткой снаружи он и будет, Срфмушка, а снутри… — плотницкий старшина осёкся на полуслове: Бурей, с синим лицом, сидел молча, с закатившимися глазами, и не дышал.
— Серафимушка-а-а! — от вопля Сучка всполошились все окрестные собаки, однако Бурей остался тих, синь и бездыхан.
Мастер вскочил с лавки и принялся трясти друга за плечи. С тем же успехом можно было пытаться голыми руками вырвать столетний дуб — обозный старшина остался недвижим.
— Ты что ж, аспид, помереть тут удумал? — Сучок со всей дури попытался садануть кулаком по физиономии Бурея, однако попал по спине.
Обозный старшина вернул зрачки на место и издал звук, похожий на тот, который издаёт стаскиваемый с ноги мокрый и тесный сапог, крупно сглотнул и задышал:
— Ох, спси… тя… бог, Кндраш! — лёгкие Бурея работали не хуже кузнечных мехов. — Помр бы, кабы не ты! Дай рсцелую, дрг любзный!
Сучок попытался уклониться, но Бурей медвежьей хваткой облапил его, выдавил из лёгких весь воздух и расцеловал, щедро перемазав при этом застывшим жиром.
— Пусти, ведьмедина! Задушишь к едрёней матери! — последними остатками воздуха прохрипел мастер.
— Эх, Кондрат, где ты раньше был?! — дыхание у горбуна уже вполне восстановилось, даже язык лучше ворочался. — Никогда так душевно ни с кем за чаркой не сидел!
— От и я с тобой, Серафимушка! — Сучок от избытка чувств не только протрезвел слегка, но и пустил слезу пьяного умиления. — Не знал не ведал, что тут такие душевные люди живут!
— Давай ещё тяпнем, Кондраш?
— Давай! — согласился плотницкий старшина. — Только по маленькой, а то я с утра с Алёной — соседкой твоей… ик… сговорился. Крыша у ней… ик!
— Хррр… Неужто уже сговорился? — Бурей полез пятернёй в свою необъятную шевелюру. — Умеешь! Быстро ты, ить! Молодец, коли так! Она, ить, баба добрая!
— А чо там… ик… уметь-та?! — Сучок горделиво задрал нос. — Дранку… ик… перестелить… умеючи-то? Да раз плюнуть!
— Хрр, бабу с умом да умеючи легко уговорить, — согласился Бурей.
— Во-во, топориком тюк… — начал было Сучок, но осёкся — забыл, чего сказать хотел.
— Эт ты, хрр, врёшь… топориком, — замотал башкой Бурей, — Не успел ты Никона приголубить — я отобрал! А ты чего ёрзаешь-то?
— В нужник хочу! — отозвался Сучок, слегка посучивая ногами.
— Так иди! — милостливо разрешил Бурей, широким жестом указывая на дверь. — Тама он!
— Ноги не идут! — плотницкий старшина засучил ногами активнее: подлый мочевой пузырь от напоминания усилил свой натиск.
— Давай подсоблю! — Бурей попытался встать, но не смог. — Хрр, и у меня не идут!
— А давай, Серафимушка, вместе… Оно вместе сподручнее, мы в артели завсегда так, — Сучок ухватил ручищи Бурея и пристроил себе на плечи. — Ну, давай, встали! Раз, два — взяли! А теперь ножками… сперва левой, потом правой, а то обмочусь!
Друзья, упираясь лбами друг в друга, сделали несколько шагов и дошли почти до двери, но тут Бурей встал и шумно выдохнул:
— Погодь, Кондрат, тяжко чего-то! Мож, песню затянем? С песней на походе сподручнее!
— Давай! А какую?
— А счаз! — и Бурей во всю глотку заревел:
Бурей тяжело вздохнул, открыл башкой (руки-то заняты) забухшую дверь, набрал в грудь побольше воздуха и снова затянул песню:
Этот припев подхватил уже и Сучок. С такими вот завываниями друзья преодолели около трети той бездны вёрст, что отделяла их от нужника. Их славный анабасис сопровождался заливистым собачьим лаем и забористыми комментариями соседей насчёт "свербигуздов, по ночам шляющихся".
— Не, так не пойдёт! — вдруг заявил Сучок.
— Чего не пойдёт? — не понял Бурей.
— Песня не пойдёт! — мастер не на шутку рассердился. — Не дойдём! Унылая она!
— А какую надо? — насупившись, спросил обозный старшина.
— Бодрую! Про богатырей чтоб!
— Хрр, эт можна! — оскалился Бурей и тут же выдал на удивление бодро и трезво:
