— А дальше принёс меня Корней к лекарке, — Бурей изобразил ухмылку, больше похожую на медвежий оскал. — Он из-за того, что за меня вступился, крепко с батькой своим рассорился. Сказывают, Бешеный Лис его всю дорогу до лекаркиной избы дрыном охаживал, да, поди, врут…
— Это да, дрыном убил бы к хренам, — кивнул Сучок.
— Врут — не врут, а со двора Агеева Корней в тот же день съехал, — обозный старшина ухмыльнулся ещё раз.
— А с тобой что?
— А меня лекарка выходила, только горбатым остался, — Бурей вцепился в край столешницы так, что толстенные доски захрустели. — А горбатому только в обоз! Глядишь, и в обоз бы не взяли — я ж половину слов выговорить не мог!
— Да ты что? А как же?
— Матушка Настёна вылечила. — На лице горбуна появилось совершенно для него невозможное выражение доброты, мелькнуло даже что-то похожее на улыбку.
— Та лекарка?
— Дочка её — лекарка нынешняя. Оттого и матушкой её зову, хоть и младше меня она…
— За то, что вылечила?
— Дурень ты, Кондрат! — Бурей от досады махнул своей лапищей. — Вроде умён, а такую хреновину ляпнул! Матушку она мне заменила — своей-то я не видел, родами померла… Упокой, Господи, её душу. И твоих давай помянем.
За помин души выпили, не чокаясь. Бурей захватил из миски горсть капусты и принялся с хрустом жевать.
— А с Агеем что? Расчёлся за обиду? — Сучок всем своим видом продемонстрировал, что в новом знакомом не сомневается.
— Дядьке моему это не по силам оказалось — квёлый он был, вот и забоялся против сотника идти, а я не успел, — скрипнул зубами Бурей. — Пошёл Агей лесовиков примучивать, те его опоили да под лёд спровадили. Даже могилки нет, чтоб помочиться! — обозный в сердцах махнул рукой и снес со стола несколько мисок. — Вот так, и кровью теперь не возьмешь: сын обидчика за меня же вступился! И кому мстить прикажешь? Тому, кто жизнь тебе спас? Или семени его? Да ещё напророчили мне, что ежели снова в Ратном Бешеный Лис родится, то не жить мне — прикончит…
— И что?
— А то! Родился! — ухмыльнулся Бурей. — Внук Корнеев — Минька. Сопляк борзый. После того, как ещё по снегу он с лесовиками схлестнулся, ратники его Бешеным Лисом звать стали. За дело — и впрямь в прадеда уродился! Ну, и как мне жить? И убить его нельзя, и не убить нельзя!
— Серафим, да наплюй! Врут все пророки! — Сучок сам не понял, почему ему вдруг до зуда в ладонях захотелось утешить и поддержать собеседника. — Я по свету немало шатался, насмотрелся! Им бы только в калиту[46] к тебе залезть — вот и плетут чего ни попадя, лишь бы позаковыристей! Давай выпьем лучше!
— А и давай, Кондрат! Как ты там говорил — спьяну дерьмо хуже видно? Подставляй ковш!
Они выпили ещё не один раз. Молча. Бурей вскидывал голову, опрокидывал в глотку содержимое кружки, скрипел зубами и снова свешивал голову до самой столешницы, а Сучок залпом высасывал ковш и тяжко вздыхал: то ли оттого, что вспоминал свою непутёвую и неустроенную жизнь, то ли хмель в пострадавшей башке шумел, как толпа подёнщиков на найме. Ни плотницкий, ни обозный старшина не закусывали — в горло не лезло.
После такого и не полезет. Так уж устроен человек: надо ему хоть изредка поделиться с кем-то своей болью, выпустить её из себя. А она, зараза, любит напоследок от души полоснуть когтями по сердцу. Только нет у неё больше прежней власти — на смену ей поднимается из нутра не менее глубоко запрятанная часть сокровенного — светлая: мечты, надежды, потаённые радости…
Вот тут пропадает и второй страх, а на смену ему приходят силы, убеждённость, готовность горы своротить ради воплощения своей мечты. И не страшно уже поведать об этом — ведь за столом в этот момент друг напротив друга две обнажённые души и видят друг в друге много чего, прежде всего, конечно, своё отражение. А если тела к тому времени уже языками плоховато ворочают, так это не беда — всё равно тут уже не языками разговор ведётся, и утаить ничего не получится.
Вот и Бурей после очередного возлияния поднял голову, обвёл мутными глазами горницу и вдруг хрипло прорычал:
— Кондрат… ты чего в жизни хочешь… а?
— Ну, ты… ик… спросил! — язык уже плохо слушался Сучка. — Хре-е-ен его знает… Тут… эта, в двух словах и не сказать!
— А ты с…кжи! — Бурея язык тоже подвёл. — Вот взьми… и скжи!
— Ик! И скажу! — Сучок попробовал приподняться, но рухнул обратно на сундук. — К-к-к-ррассоты хочу, вот!
— Хрр-р… — Бурей с пьяной грацией сначала влез рукой в миску с мясом, а потом рукавом вытер рожу, отчего она покрылась толстым слоем жира. — К-к-к-какой кр-р-расоты? Бабу, что ли?
— Дурень, ты… ик… Сер…фимушка, — Сучок одной рукой ухватился за стол, а вторую воздел вверх в указующем жесте. — Нии-че-гошеньки в красоте не п…нимаешь! И сундук у тебя… пляшет, вот! От гого…значит… и не пнимаешь!
— Кого "гого"? — Бурей озадаченно уставился на собеседника. — Хде он есть?! Из-за него, гриш, не пнимаю?
