Под эту песню и вправду пошло лучше — до нужника друзья доковыляли резво и даже приплясывая. Обратный путь занял меньше времени — Бурей и Сучок знали уже, как скрасить его тяготы, да и прохладная майская ночь немного повыветрила из них хмель.
— Ох ты ж, едрит твою бревном суковатым, — удивился Сучок, глянув на небо. — Хорошо с тобой, Серафимушка, но и честь надо знать! Работать мне завтра! Давай на посошок, и пойду я.
— Хрр, итить его, только сели! — Бурей открыл дверь в избу. — Ладно, на посошок и всё!
Они выпили "на посошок", потом "стремянную", потом "на ход ноги", потом "за лёгкую дорогу", а потом Сучок с размаху шваркнул кулаком по столу:
— Не пойду никуда! С кем ещё так душевно поговорить, кроме тебя, Серафим Ипатьевич?!
— Хороший ты человек, Кондратий Епифанович! — Бурей облобызал друга. — Давай за это?
— Давай!
— От до чего же ты хороший человек! Почаще нам встречаться надо! — обозный старшина хотел хлопнуть мастера по плечу, но попал по голове.
Сучок упал с лавки на пол и захрапел. Бурей потряс храпящего друга, потом ещё… и ешё — Кондратий не просыпался.
— Хрр, спит! — Бурей сел на лавку. — И чего с ним делать? А-а-а, домой его надо! К Алёне!
Обозного старшину ничуть не заботило, что он думает вслух. Совсем даже наоборот — так легче было отлавливать разбегающиеся, словно тараканы в запечье, мысли.
— Он же её того… И ладно! — обозный старшина подкрепился из кружки. — Всё ж лучше Никона.
Тем, кто успел заснуть после вокальных упражнений друзей, спать пришлось не долго. Сначала от грохота проснулись псы по всему Ратному, а за ними подтянулись и хозяева. Ну, не могли соседи не высунуться из-за заборов, чтобы узнать причину безобразия.
Зрелище, надо сказать, было занятным: Бурей со всей мочи колотил своим кулачищем в Алёнины ворота, а на плече его похрапывал давешний лысый забияка. Да так сладко, поганец!
Наконец ворота отворились, и перед зрителями предстала наспех одетая Алёна, сжимающая в руке немалых размеров тесак.
— Бурей, ты что, совсем с глузда съехал?! — Гнев хозяйки аж плыл по воздуху.
— Не серчай, соседка, — Бурей постарался придать своему голосу кроткие интонации. — Я тут, хрр, эта, твоего Кондрата принёс! Ты его, смотри, не пришиби — он у тебя хозяйственный!
— Чего?! — отшатнулась от изумления Алёна.
— Кондрата своего забирай, грю, — Бурей вывалил Сучка прямо в Алёнины объятья. — Утомился он! А ему утром крышу крыть!
Алёна машинально подхватила тело. Сучок причмокнул во сне губами.
— Ты его береги, дружка моего сердечного! Совет вам да любовь! — Бурей смачно поцеловал воротный столб.
Алёна, будучи бабой умной, поняла, что спорить сейчас с Буреем — только давать соседям лишний повод поглумиться. Да и бесполезно, всё равно не переспоришь. А потому выбрала единственно возможный способ прекратить это безобразие: перехватила Сучка под мышку и под общий хохот захлопнула калитку перед носом соседа.
— Откуда ты на мою голову взялся, аспид? — раздалось из-за ворот. — Черти тебя принесли!
— Ну вот, даже спасибо не сказала! — обиженно изрёк Бурей и поплёлся к своим воротам, где уже маячила с факелами насмерть перепуганная дворня.
Утро у Кондратия Епифановича выдалось хмурым. В прямом смысле этого слова. Хмурый утренний свет, едва пробивающийся через волоковое оконце, хмурая Алёна, безжалостно растолкавшая его ни свет ни заря… А уж что творилось в голове, глотке и брюхе! Словом, мрачно, уныло и гадостно. Однако делать нечего, раз назвался груздём — полезай в кузов. Вот Сучок и полез. На крышу. Дранку менять.
На крыше было не очень. Даже очень "не очень", с бодуна-то! Да и утренняя прохлада бодрила. И работой не согреешься: дранку менять — дело кропотливое и махания топором из-за плеча не любит. Словом, терзала плотницкого старшину исконная русская мужская болезнь — утренний озноб, и от того озноба лезли в голову мысли всякие…
