— Обходились, — снова пустил волну чесночной вони Сучок. — Только пращуры камнемёты на башни не ставили. Сам же видел, что было, когда мы Оторву[79] первый раз на сруб взгромоздили. Никак без скоб — не держат врубки! И землёй всю клеть забивать надо!
— Да знаю! — Мудила махнул рукой. — Только ты уж не разбегайся, а? Железа ж не напасёшься!
— Ладно, — кивнул старшина, — чай, не сопляк — понимаю! Ну, я пойду?
— Погодь…
— Чего?
— Зуб как?
— Ноет, погань, но всё ж полегче, — скривился Сучок, — то ли науз Гаркунов помог, то ли чеснок.
— Ну ладно тогда, — кивнул Мудила. — Ты, это, если совсем невмоготу станет, вот чего сделай, средство верное!
— Чего?!
— Возьми мочи, лучше от парня рыжего…
— На кой ляд?!
— Ты не ори! — насупился Мудила. — Средство верное! Значит, возьми мочи и полощи…
— Да иди ты! Что б я чужое ссаньё да в рот!
— Ну, дело твое, — пожал плечами кузнец. — Не хочешь чужую — можно и свою! Но от рыжего вернее!
— Шёл бы ты… в кузню! — Старшина сплюнул от избытка чувств.
Мудила задумчиво понаблюдал, как чесночный плевок прожигает землю, и подытожил:
— Видать, хреново болит. Ничего, припрёт — вспомнишь!
— Увидим! — зло дёрнул головой Сучок и спустился с крыльца.
Зимний день короток, и в водовороте забот старшина забыл о зубной боли. Но всё в этом мире имеет свой конец — едва запарка схлынула, как поганец-зуб с утроенной силой напомнил о себе.
Сучок не нашел ничего умнее, чем запустить пальцы в рот и нащупать своего мучителя…
Старшина, придерживая рукой щёку, быстро потопал в сторону Юлькиных владений.
Когда Сучок со стоном ввалился в лазарет, Юлька с помошницами как раз перебирала какие-то травы.
— Дядька Сучок, случилось чего?
— Зуб! — плотник выхаркнул это слово, как ругательство.
— Ты присядь. — Юная лекарка мгновенно оказалась рядом. — Вот сюда, потихонечку, полегонечку… Слана, свет!
Одна из помощниц метнулась к поставцу, запалила новую лучину и с ней подскочила к начальнице.
— Ты, дядька, рот открой, вот так, осторожно, сейчас посмотрим, что там такое деется, — продолжала меж тем журчать Юлька.
Сучок почувствовал, что от этого журчания его тело расслабляется, боль не то чтобы отпускает, а как-то отходит назад, веки, подчиняясь невесть откуда взявшейся истоме, тяжелеют, а рот сам по себе открывается…
Лекарка меж тем ухватила старшину за подбородок не по-девичьи сильными пальцами и повернула голову Сучка к свету.
— Слана, свети! Не туда! Вот! Вот так! Смотри, чтобы уголёк не упал! — и тут же совсем другим голосом обратилась к старшине: — Ничего-ничего, дядька, сейчас травок тебе дам, боль и утихнет…
— Ыго ам?! — прохрипел Сучок — закрыть рот Юлька ему не давала.
— Рвать надо, дядька Кондрат, — извиняющимся тоном произнесла лекарка. — Совсем сгнил. Сейчас мы за дядькой Мудилой пошлём…
— Нуегонуй! — категорически отказался Сучок, высвобождая челюсть из цепких Юлькиных пальцев. — Он деду Пахому зубы рвал, так чуть на тот свет его не спровадил! Не дамся! Завтра в Ратное идти — я уж тогда к матери твоей заверну…
— Ну, тогда я тебе сейчас отвара дам — он боль и снимет, — не стала спорить лекарка. — Поля, отвар сделай и остуди!
— Тот самый? — робко спросила вторая помощница.
— Да, ты его уже делала, знаешь, — Юлька ободряюще улыбнулась, но тут же прикрикнула: — Давай, не стой!
Девчонку ветром сдуло.
— Ты, дядька Сучок, отваром зуб полощи часто, а утром в Ратное, к матушке моей, слышишь? Как рассветёт — сразу!
— Понял, девонька, — кивнул Сучок.
— Сейчас посиди, а как отвар Поля принесёт, сразу к себе в избу ступай, по холоду не ходи. И щеку тёплым чем завяжи.
— Ага! — покорно кивнул Сучок.
Старшина вышел из лазарета, бережно придерживая за пазухой полушубка кувшинчик с отваром. Боль от лекарского голоса притупилась, и оттого жизнь казалась Сучку просто прекрасной. Так в чудесном расположении духа он и добрался до плотницкой избы, что стояла рядом с лесопилкой.
