И бог внял просьбе Эриха: осколком снаряда ему выжгло правый глаз… После длительного лечения начал писать рапорты самым влиятельным чинам, чтобы отдали ему навеки Крутояровку, бывшую вотчину деда, ведь он, Тульпе, верноподданно проливал кровь за великие идеалы фюрера — и просьбу учли…
Комендант выпрямил босую ногу, удобнее устроил ее на стуле, чтобы сподручнее было чесать пятку, и смотрел на окаменевшего Бленька: сообразит ли полицай, зачем его позвал к себе?
— Ты есть человьек карош. Я вижью тебья насквозь, — Эрих еле-еле улыбнулся.
— Яволь! — выпалил Вовця единственное слово, которое запомнилось на уроках немецкого языка.
— О, ты знаешь мой родной… Отшень карашо!
— Яволь! — Бленько растерянно заерзал на пороге.
— Ты мой помощьник. Понималь? — Тульпе тыкал указательным пальцем на голую пятку. — Менья нужно ляскать…
Вовця покорно упал на колени.
— Ком зи гер, ком зи гер… О-о-о, я не думаль, что ты такой послушнай…
Вовця благоговейно растопырил пальцы, но сразу же отдернул их, вспомнив, что следует сначала вымыть свои руки. Вынул из кармана старательно выглаженный, вчетверо сложенный носовой платок, развернул его и начал тщательно протирать ладони.
Затем он трепетно-боязливо притронулся к пятке и принялся в горячих ладонях согревать, дышать на нее. Массировал, как заправский спец.
Ни комендант, пришедший в умиление, ни усердный Бленько не знали, не ведали, что за их гадостным лицедейством наблюдает Даруга, давший сам себе твердую клятву уничтожить, может быть даже ценой собственной жизни, новоявленного хозяина Крутояровки.
Под прикрытием темноты Левко, как рысь, ловко забрался на ветки осокоря и оттуда выслеживал свою добычу. Сквозь открытую, небрежно зашторенную форточку он увидел, как предатель Бленько выполняет дурашливые прихоти завоевателя.
Не долго раздумывая, юноша вынул из-за пазухи две гранаты (он всегда носил их с собой). Мигом вставил запалы: артиллеристы научили его этой манипуляции. Изловчился и швырнул их точно в распахнутую форточку. Глухой взрыв потряс школу.
Левко спрыгнул с дерева прямо на землю, но неудачно: подвернул ногу… Падал, поднимался и снова бежал. Его сопровождал собачий лай.
Очутился на околице села. Впереди луга, рощицы, безлюдье, Остановился. Отдышался. Прислушался: там, в центре, возле школы, галдеж, ругань полицаев, стрельба… Зарычали мотоциклы: видимо, начиналась погоня за преступником.
Крутояровку схватила в клещи облава. Полиция перетряхивала каждую семью, прочесывала дворы, сады, огороды, шарила в погребах, колодцах, на чердаках, ощупывала с головы до ног детей, стариков, женщин — искала злодея, а заодно и оружие.
Даруга немножко остыл и стал себя успокаивать: «Не пори горячку. Кто видел, что именно ты покушался на жизнь Эриха Тульпе? Никто. Тогда скажи, зачем же ты очертя голову улепетываешь? Значит, виноват. В этой дурацкой ситуации ты должен сидеть в хате, а не шляться здесь, на пустыре… Какой же выход? Немедленно вернуться домой! Как ни в чем не бывало заниматься своими делами. И ни тени подозрения…»
А другой голос твердил: «Поступаешь непростительно глупо, отдаваясь в руки полиции. Там очень легко делают из черного — белое, а из белого — черное… Там и немой заговорит…»
Но вдруг, заслонив эти рассуждения, перед ним встала жесткая истина: «Из-за моего поступка перестреляют полсела… Десятки смертей… Кровь невинных людей, останутся дети-сироты… Я должен все взять, как и положено, на себя. Надо сейчас же явиться в полицию и откровенно сознаться… И чем скорее, тем лучше для односельчан. Я ведь сделал свое доброе дело: отомстил за надругание над святыней, отплатил, как сумел, как велела совесть… А теперь не страшна и пуля».
Даруга ворвался в пустое помещение полиции. Там один лишь дежурный, и тот пьяный, клевал носом у телефона.
— Я… Я бросил гранаты в коменданта! Прошу, арестуйте меня и прекратите облаву…
— Па-ца-цан… Мотай отсюда, не то как дам под задницу — покатишься к маме на печку! — и снова начал клевать носом.
— Я убил коменданта! — громко закричал он ему на ухо.
— Ты? Убил? Не валяй дурака, сопляк! — окончательно пришел в себя полицай.
— Я сам отдаюсь вам в руки, душегубы! Арестуйте меня и не мучайте людей.
Полицай, вытаращив на Даругу перепуганные глаза, выбежал во двор, позвал на помощь своих дружков. Те, схватив Даругу, толкнули его в темный сарай.
На следующее утро небрежно, как бревно, бросили еще одного человека. Он, распластавшись, пролетел в воздухе и всей тушей навалился на Левка. Во мраке не сразу можно было узнать, кто же это из крутояровцев. Но выдала одежда, насквозь пропитанная табаком и дымом. Это был не иначе как учитель математики, Тимофей Степанович.
Скороход слыл гениальным чудаком. Он никого из своих учеников не помнил в лицо. Толстыми стеклами очков, которые время от времени указательным пальцем прижимал к переносице, казалось, на миг заглядывал в глаза каждого ученика и многое знал.
