— Бленько, у тебя руки отсохнут, если ты выстрелишь в своего учителя! — опять закричал Даруга. Из горла невольно вырвалось: — Я убил коменданта! Не учитель, а я… Меня расстреляйте!
Но Бленько уже кивком головы отдавал команду, Схватили Скорохода и бросили в одну машину, Левка — в другую…
Они, учитель и ученик, уже никогда больше не встретятся, не увидятся. И он, Даруга, не сможет отблагодарить самоотверженного Тимофея Степановича за спасение. Учитель, не колеблясь, пожертвовал своей жизнью, чтобы он, Левко, жил за двоих, за него и за себя, чтобы ежедневно исполнял святой завет — жил для людей.
…Было потом пекло Освенцима, голодное умирание, выламывание рук и ребер… Наконец, побег…
Вся Крутояровка выхаживала искалеченного Даругу. Односельчане отрывали от своего рта и приносили ему кто что мог: краюху теплого, свежеиспеченного хлеба, четвертушку сала, кувшин целебного козьего молока, полную пригоршню сухой лечебной травы. А дети угощали жареными семечками…
— Я уже скоро бока отлежу. Хватит валяться в постели. Надо и за дело браться! — кипятился Левко.
— Успеется. Здоровье — превыше всего, — сдерживала его строгая и скупая на ласку тетка Крига.
— Я присмотрел в роще за селом старую грушу-дичку…
— Умница. Выстрогай заново Мотрону.
— Жаль, не осталось ни единой фотографии… Придется все делать по памяти, — сокрушался он.
— Ей, горемыке, некогда было и в зеркало-то посмотреть на себя, не то что сниматься…
— А куда вы спрятали мой инструмент?
— На чердаке. Стамеска, долото, пилочки, ножики — все лежит в ящике, ждет тебя.
— Верили, что я выживу, вернусь домой?
— Природа наделила женщину седьмым чувством. Вот оно мне и подсказало сущую правду…
Левко попросил дедов-конюхов, и они привезли на санях бревно, затащили его прямо в хату. Стружки, обрезки, опилки захламили комнату. Светелка превратилась в столярную мастерскую.
Каждый раз, принимаясь за работу, напрягал память, вызывал из небытия образ матери. Она как живая представала перед его внутренним взором до мельчайшей черточки, до штришка…
Почти всю зиму Даруга неустанно колдовал над памятником.
И вот наконец фигура матери возникла на фоне ослепительно белых снегов.
Озаренная солнцем, похожая и непохожая на себя, она порывисто протягивала руки в небо. Нет, не молилась богу: вместо штыря-громоотвода держала на ладошке с распростертыми крыльями голубя. А на лице — мудрое женское всепрощение…
— Здравствуй, воскресший из мертвых!
Даруга услышал у себя за спиной чей-то приветливый голос и оглянулся:
— О Павел Свиридович! Добрый день вам, тоже воскресшему из мертвых!
— Мы живучий, стожильный народ. А твоя мать — наш вечно живой корень. Ишь ты, какая величественная Мотрушиха!
— Похожа?
— Живая, даже губы шевелятся…
— Преувеличиваете…
Крихта нагнул свою голову:
— Сними мне шапку. Я же сам пока не могу. Руки…
— Ой, извините за нерасторопность, — Левко обнажил седую голову председателя сельсовета.
Павел Свиридович пристально посмотрел в неподвижные глаза Мотрушихи.
— Мотрона, выслушай меня. Уж если мы с Левком не сгорели в огне, не утонули в водной пучине, не сгнили в земле — будем вечно жить, и ты с нами, — он отвесил низкий поклон.
— Простудитесь! — Левко ловко напялил на голову Крихты шапку-ушанку.
— На войне и пули меня не брали, а с морозом всегда найду общий язык…
— Павел Свиридович, я хочу попытаться и вас изобразить: солдат с покалеченными, забинтованными руками поддерживает шар земной…
— Не горит. Лучше выстрогай своего учителя Скорохода. Большой души был человек!
— Да, я ему обязан своей жизнью… Сумею ли?..
— И поставим ему памятник в центре села. А? Здорово?
— Эх, если бы из камня… Не умею, не дано.
Крихта выждал несколько минут, потом требовательным тоном произнес:
— Отдав должное мертвым, давай, друг, беспокоиться о живых… Кроме тебя, нет на председателя подходящей кандидатуры. А чужак у крутояровцев не пройдет.
— Выдвигайте Жгуру. Я слышал, что он сам рвется к власти.
— Речь не о нем. Пока не дашь согласия, не отступлюсь от тебя.
— А кто будет отвечать, если я завалю работу? Кто?
— Не позволим завалить! Всей громадой поможем. Если бы я не знал твоих возможностей, не…
— На какой же день намечаете «сватанье»?
— Собрание, что ли?
— Ага. Когда, так сказать, без моего согласия меня жените?
— Сегодня после обеда… Годится? Я уже дал команду. Хватит уговаривать!
— Ловко обставили. Ничего не скажешь! — потускнели глаза у Даруги.
— Клуб наш, сам знаешь, сгорел, а в школе двухсменка. Посоветовались с Марьяной Яковлевной, она, кстати, горой стоит за тебя, и решили, что проведем отчетно-выборное у тебя дома, в твоей хате. Как ты на это смотришь?
— Ну и ну! — Левко махнул рукой, дескать, делайте, что хотите…
За полдень народ валом повалил к Даруге во двор. Хата уже была битком набита, в сенях тоже негде иголку воткнуть… Порог за свою полувековую службу еще не ощущал на себе такого множества ног.
Вокруг суматоха, кутерьма, галдеж.
