Его душа была соткана из солнца, доброты и ласки. У него был дар исподволь одаривать учеников светом своего ума. Он раздавал себя щедро, не задумываясь, не загадывая наперед, хватит ли для него самого силы. Выкладывался «до дна», не беря взамен от людей ничего.
Заработанные деньги Тимофей Степанович почти все тратил на книги. Мизерную часть их оставлял, как любил изъясняться, «на пополнение калорий для поддержки штанов». Получив отпускные, он обычно не знал, что делать с крупной суммой. И придумал, вышел из положения раз и навсегда. Тайком выспрашивал, кто из десятиклассников в нужде, и покупал: одному — костюм, другому — рубашку, третьему — туфли… Бывало, принесет в класс сверток, втихомолку положит очередному «имениннику» под парту, чтобы никто не видел. Сначала ученики обижались на него, а потом стыдливо благодарили за подарки.
Скороход безбожно курил. Его жиденькие усики, кустистые брови, длинные, как у женщины, ресницы — все было цвета пережженного кирпича. Кончики пальцев и ногти порыжели. Шутники утверждали, будто учитель и во сне не выпускает изо рта папиросу.
Всегда сосредоточенный, погруженный в математические расчеты, он не замечал, когда начинался и заканчивался день.
В оккупированной Крутояровке ходили упорные слухи, что Скороход — маг… Поговаривали, вроде бы он вывел формулу неминуемой гибели Гитлера… Правда ли было это, выдумка ли досужих фантазеров, однако к полуслепому, одинокому, старому учителю новая власть относилась с недоверием, с опаской… Ждали, что его вот-вот арестуют, чтобы не вселял в людские души веру в неизбежную победу советских войск «над непобедимой Германией»… А тут как раз чрезвычайное происшествие: убит комендант. Мага схватили как злейшего преступника, бросили в вонючий сарай…
Левко сидел на сыром глинобитном полу и осторожно поддерживал голову старика. Скороход тяжко дышал. Молчал. Казалось, он скоро умрет. Только через несколько часов отозвался хриплым, мученическим голосом:
— Кто со мной рядом, ты, Даруга?
— Я! Я, Тимофей Степанович! — обрадованно воскликнул юноша.
— Ху-у-у-у… Как он издевался… Выкручивал мне руки… Бил в грудь кулаками… Мой недавний ученик Вовця Бленько… Ученик истязал своего учителя…
— Погодите, погодите… Вовця? Он ведь там, у коменданта, был, когда я швырял гранаты в окно.
— Так это ты, Левко, послал на тот свет коменданта? — Скороход через силу приподнялся, нащупал в потемках плечо юноши и склонился на него: — Теперь я могу спокойно умереть, потому что в тебе останусь жить, Даруга… В тебе, понимаешь?.. Здорово же мне повезло — жить в сердцах учеников!
— Но, дорогой Тимофей Степанович, мне отсюда уже не выйти. Я же сам сознался, что убил коменданта…
— Слушай меня внимательно, как на уроке. Не ты бросал гранаты, а я. Мне, старому человеку, терять нечего. Умирать не страшно, когда знаешь во имя чего.
— Тимофей Степанович, ради меня одного рисковать жизнью не стоит. Я сирота, ни отца, ни матери… А вы еще сколько учеников воспитаете!
— Прошу, не возражай мне, Даруга: я должен тебя спасти! Дуплистое дерево засыхает тогда, когда пустило побег. В этом железная логика природы. Пренебрегать ею мы с тобой не будем. Заруби себе на носу: я, Скороход, твой давнишний учитель, укоротил жизнь коменданту. Люди говорят, как будто я вывел математическую формулу гибели Гитлера… На меня косо смотрели оккупанты, и вот — результат неблагонадежности — убийство коменданта… Понял? Ты молчи. Я все возьму на себя.
— Нет, я умру вместе с вами, Тимофей Степанович…
Поздней ночью заскрипела дверь. На пороге с забинтованной головой, в сопровождении троих приспешников вырос Бленько.
— Дражайший учитель, я принес вам очки. Вы потеряли их по дороге сюда. Возьмите и в последний раз перед расстрелом взгляните на этот прекрасный мир…
— Вовця, у тебя руки отсохнут, если ты выстрелишь в своего учителя! — сквозь слезы истошно закричал Левко.
— Отыскался сопливый защитник?.. Свое тоже получишь. Я знаю, ты добровольно пришел и отдался нам в руки, чтобы умереть за коммунизм. Мы народ щедрый, не пожалеем и еще одной пули.
— Левко, пожалуйста, помоги мне… — Тимофей Степанович замигал близорукими глазами.
Даруга крепко взял Скорохода под мышки и поставил на ноги.
— Не сумел я из тебя вылепить настоящего человека. Меня совесть мучает, не знал я, чем искупить тяжкую вину, и нашел способ — убил коменданта Эриха Тульпе…
— Ага-а-а-а… Не выдержали нервишки! Дрогнул, сам сознался, злодей… Вы хотели и меня убить? Я слыл ничтожеством среди вас… Вы издевались надо мной, ставили в журнал двойки, считали меня бездарью… А я — уникум! У меня открылся талант держать на мушке ваши сердца… Теперь я над вами и царь, и бог, и повелитель. Захочу — подарю вам жизнь, не захочу — пущу по ветру, как дым, пожелаю — и будете ползать у ног моих, как черви… А впрочем, я не такой и жестокий, как представился. Убийца коменданта вы, Скороход, сами чистосердечно признались. Значит, есть кого публично казнить… В назидание! А ты, Даруга, горячая голова, пошлепаешь в Германию на шахты и там, глубоко под землей, выхаркаешь легкие…
