— Да, это я, — в черном кашемировом платке, как монахиня, стояла на лежанке во весь рост Евгения-шапочница. — Я долго колебалась, не решалась… А теперь, когда вижу, что только от меня зависит, кому стать председателем колхоза, буду голосовать. Григорий мой не способен… Это я вам искренне говорю! А из Даруги получится дельный хозяин! Вот вам и весь мой сказ, — Жгуриха победоносно подняла вверх морщинистую руку за Левка.
Григория бросило в жар, потом в холод. До крови закусил губы. Еле хватило сил вырваться из тисков толпы. И поплелся он куда глаза глядят. Брел сугробами, проваливался до пояса. А перед глазами неотступно торчала черная фигура матери…
Миновал свою хату, потащился в опустевший птичник. Сарайчик служил подпольной винокурней. Тут часто журчал ручеек шестидесятиградусного самогона. Ударил ногой входную дверь, чуть не разломив ее пополам. На корточках присел в углу, нащупал бутылку, засургучованную кукурузной кочерыжкой, зубами выдернул затычку и принялся жадно пить, захлебываясь первачом, пока не осушил ее до дна. Отшвырнул от себя посудину и сиротливо прислонился к стене. Хотелось умереть, бесследно исчезнуть из этого проклятого мира, где его не понимают, не ценят.
После собрания Григорий опять вернулся к прежним привычкам: переоделся в старый, засаленный бушлат, напялил на глаза видавшую виды ушанку. Неуклюже шаркал старыми отцовскими валенками, подшитыми ребристой резиной из ската. Почти ежедневно был под мухой. Молча оттеснил, отстранил Харитю от хозяйских хлопот и сам с головой погрузился в них. Замкнулся, уединился в свою каморку. В нем копилось чувство мести к Крихте за то, что не поддержал его на собрании, за то, что прогорел с таким тщанием подготовленный им план. Выжидал, искал подходящего повода… Но долго не мог выдержать, пошел в наступление:
— Как ты, Крихта, истолковываешь, что такое честность?
— В моем понимании честность — высшая степень порядочности.
— Давай-ка разберемся. Ты, твои дети, жена — все обязаны мне своей жизнью. Если исходить из твоего закона о честности, порядочности, то ты должен мне отблагодарить сторицей. А сам на собрании поступил по-свински. Ты же утопил меня в ложке… Дрожал за свою шкуру, а обо мне и подумать некогда было.
— Дорогой Григорий, ты перепутал грешное с праведным… Допустим, ты у меня попросил последнюю рубашку. Я бы голым остался, но ее отдал бы тебе. Клянусь! Как бы тебе попроще объяснить: ведь наши взаимоотношения носят частный характер. Выборы же председателя колхоза — это общественное дело. Спекулировать этим никогда не позволю себе. Не мог я переступить через самого себя. Вот как хочешь, Жгура, так и суди. Совесть не позволила!
Осунувшееся, потемневшее, тронутое оспой лицо, отрешенный вид Григория вызывали у Крихты чувство жалости.
— Выходит, правда, что если хочешь нажить себе врага — сделай человеку добро, — передернулись его губы в кривой улыбке. — Отныне я буду безжалостным!
— Что ты имеешь в виду? — Павел Свиридович продолжал спокойно вести беседу.
— Прошу не-за-мед-ли-тель-но выбраться из моей хаты в свою… светлицу… На улице оттепель, весна — уже и без моей помощи обойдешься.
— Боже, куда же мы с детьми? — всполошилась Харитя. — Будьте добры, потерпите нас до тепла. Осталось всего-то навсего два-три месяца. Сторицей отблагодарим!
— Хватит с меня! Уже отблагодарили сторицей… Я не бог — всех не накормлю, не обогрею… — Григорий прищелкнул языком: все-таки загнал Крихту на скользкое.
— Хозяин — барин. Его слово — закон для всех домочадцев. Завтра выберемся. Нужно еще окна остеклить в землянке, хорошенько натопить печку, — Крихта не собирался унижаться, просить отсрочку.
— Григорий, остановись. Дети ведь, — подала голос Лида. Она в последнее время поблекла как-то, замкнулась в себе. Часто забивалась в глухой угол и втихомолку сидела там, а то начинала бормотать себе под нос, вроде бы молилась богу. За день от нее трех слов не услышишь. Но тут и она не удержалась.
— Еще раз говорю: я не бог, всех не накормить, не обогреть, хотя бы и хотел того.
— Не стоит, Лида, уговаривать. И на этом спасибо. Крепко помогли нам! Уже с крыш капает, — Харитя внешне легко соглашалась на выезд, а в сердце был страх, куда это пускаться в такую погоду.
Жгуре после ее тихих слов стало не по себе:
— Павел Свиридович, прошу не обижаться, не гневаться на меня. Пока мог, помогал. Дальше, к сожалению, не потяну… Надорвался я!
— Гриша, оправдываться не надо. Твоя отзывчивость — вне всякого сомнения.
— А я и не оправдываюсь. Ни перед людьми, ни перед богом не чувствую вины. Просто вынужден! Сам видишь, в моей семейной жизни чехарда…
— Мне ничего не остается делать, как от души поблагодарить тебя, поклониться до земли за все то добро, что ты сделал для моей семьи. — Крихта начал торопливо одеваться: нужно было срочно позвать деда Земельку, чтобы он остеклил окна, позаделывал щели в двери.
