— Земля сырая… Полежи на мягкой теплой постели до утра, а потом я тебя оттранспортирую в контору к председателю.
До утра Григорий плевался черной слюной гнева.
Даруга по пригоршне, по горсти одолжил у людей суржика: ячменя, яровой пшеницы и, как в старину, подвязав неполный мешок с зерном веревкой и перекинув его через плечо, двинулся по пахоте впереди женщин, тоже обвешанных торбами, — так общим миром засевали они оскудевшую за годы войны землю.
Весна выдалась затяжной, холодной. Ни капли дождя. Небо застилала сплошная пыльная мгла.
А неделю спустя над Крутояровкой разбушевался черный ураган. Ветер срывал верхний слой почвы, а с ним и слабые всходы.
В потрепанной тужурке, подняв куцый воротник, в круглом, как блин, берете, съежившись от холода и ветра, в отчаянии от своего бессилия перед обрушившейся на них природной стихией, носился Даруга по полям.
Ветер слепил глаза, толкал в плечи, больно сек песком лицо, сорвал с головы берет (девушка-полька подарила ему этот берет во время побега из Освенцима) и подхватил с собой. Лишь у хаты деда Земельки, стоявшей на краю села, Левко настиг его. Спрятался за боковой стенкой хаты, чтобы перевести дыхание.
Оглянулся вокруг и заметил, как под шелестящими снопами кукурузных стеблей ватага ребят устроила себе шалашик и, прильнув к той же стене, будто грелась у печи.
Ребята так увлеклись разговором, что даже не заметили его. Чтобы их не спугнуть, Даруга слегка отодвинулся, присел на корточки и стал прислушиваться к голосам.
— Вот если бы с неба упала мне прямо в руки паляница…
— Не смей трогать моей буханки! — пронзительно закричал один из мальчуганов и цапнул пятерней соседа за патлы.
Даруга не удержался:
— Эй, вы, драчуны, чего затеяли потасовку?
Детвора испуганно уставилась на Левка. Потом тот, кто полез драться, проворчал:
— Зачем он зарится на мой хлебушек?
— Какой хлебушек? Что за нелепица?
— Скоро с неба упадет, — всерьез всхлипнул мальчик.
Даруга улыбнулся, но сразу же прикусил губу и обеспокоенно спросил мальчугана:
— Что ты сегодня завтракал?
— Похлебку…
— А обедал?
— Похлебку…
— А что на ужин?
— Похлебка…
— А как тебя зовут?
— Похлебка…
Ребятишки громко расхохотались, а у Даруги защемило сердце.
— Чей же ты такой шустрый?
— Ага, не скажу. А вы, дядя, кто?
— Я? Председатель колхоза…
— Нам есть хочется! — все ребята гурьбой бросились к Левку.
— А чего вы собрались у деда Земельки под стрехой? — по-отцовски ласково потрепал он давно не стриженные их чубы.
— На улице холодно, ветрено, а здесь тепло…
Левко приложил руку к стене:
— И правда горячая…
Чудаковатый человек, этот дед Земелька, вывел часть грубы наружу хатенки: люди добрые, грейтесь на здоровье.
— Ну, ребятки милые, пора по домам! Черная вьюга, можно и заблудиться. Матери небось уже с ног сбились, ищут вас. А я с вашего разрешения на часок загляну к деду Земельке.
Не успел Даруга и порог перешагнуть, как увидел в хате Цаберябого.
— Здоров, сосед. Собираюсь к тебе, Иван Яковлевич, с челобитной ехать, а ты тут как тут, — Левко крепко пожал ему руку. — Какими ветрами?
— Черная буря загнала…
— Сознавайся: к щедрому Земельке за советом?
— Допустим, — лукаво заблестели глаза Цаберябого.
Даруга шутя погрозил кулаком Ивану Яковлевичу:
— Хочешь поэксплуатировать наш ум?
— Тебя вокруг пальца не обведешь. Разоблачил меня… — хохотнул тот.
— Левкович, снимай-ка свое верхнее обмундирование и садись за стол. Еда никудышная, а самогоночка-буряковочка первоклассная. Причащайтесь!
— Спасибо, дедуля. Я сначала вымою лицо, руки, а то весь в пыли, как черт…
Умывшись холодной водой, Даруга присел к столу, без приглашения взял кусок ржаного черствого хлеба, ломтик сала.
— Иван Яковлевич, докладывай, зачем прибыл в наши владения?
— Мечу на ваш трактор, — честно признался Цаберябый. — Дедушка Земелька посредник… Я его выспрашиваю, как к тебе подъехать, дабы ты на время уступил мне тягловую силу…
— Ничего у тебя не получится.
— Скряга. Индивидуалист. Не председатель, а заядлый кулак! — Цаберябый загнул на левой руке три пальца.
— Левко Левкович, отведайте…
— Не до выпивки… Дети вот сейчас клянчили у меня, председателя колхоза, поесть, а в общественной кладовой одни мыши попискивают…
— С этим ты собирался ко мне? — озабоченно спросил Цаберябый.
— Да, — понурил голову Даруга.
— Что ж, давай помогать друг другу. Чего нам хитрить? Ты споткнешься — я подхвачу, не дам упасть, а занесет меня на крутом повороте — ты выручишь. А? Присылай завтра подводы за провиантом. Субсидирую до нового урожая муки, проса, бураков, картошки… А ты взамен, хоть изредка, на ночь, давай мне трактор. Согласен?
— Щиро дякую![5] — просветлело лицо у Даруги. — Трактора мне не жаль, лишь бы детвора была накормлена.
— Так. Решили один важный вопрос. Переходим ко второму. Заводишко сооружали-то сообща, а кирпич ты, Левко, один загребаешь. Имей же совесть!
— Дражайший Иван Яковлевич, ты же своих людей на работу не присылаешь. Только мои вкалывают.
— Да, тебя не проведешь!
Решив все вопросы, расходились довольные, каждый к своим насущным проблемам.
