— Соскучилась по тебе. Обещает навестить. Готовься встречать. Побеспокойся о духовом оркестре. Только как же быть с Лидой, любимой женой?.. — с иронией выговорил Левко.
— Разыгрываешь меня?
— Да, Шура цепко тебя поймала за жабры…
— Дай прочесть письма, ну, дай, Левко Левкович. Я тебя благаю[6]. Не откажи! Я быстро прочитаю их и тотчас же верну. Честное слово, верну.
— Тебе ли говорить о честности! — Даруга положил письма назад в карман. — Настанет время, и я их обнародую.
И тут Григорий внезапно всем корпусом толкнул Даругу. Тот, падая навзничь, успел схватить Жгуру за ворот пиджака и увлек его за собой.
Верткий, пружинистый, Григорий вскочил на ноги и по-собачьи ловко прыгнул на Даругу, прижал его спиной к земле.
— Отдай мне письма, а нет — загудишь в овраг…
— Это я тебя туда пошлю за спичками, — Левко Левкович изловчился, вывернулся и в свою очередь прижал к земле Жгуру.
Они катались клубком, все ближе и ближе подвигаясь к оврагу…
И вот уже оба юркнули вниз. Ударились о что-то твердое. Их падение задержал старый огромный пень: сломанное бурей дерево давно истлело, а он торчал на крутом склоне… От удара Жгуру сильно тряхнуло. А Даруга как ни в чем не бывало выкарабкался на пенек и сел на него верхом, словно на коня, чтобы не сорваться вниз.
Потом по-пластунски, как учили когда-то в школе, полз по склону от куста терна к кусту боярышника, хватаясь руками за ветки, взбирался наверх…
Сегодня Левко вернулся с работы домой раньше обычного — еще и солнце не успело спрятаться за гору Калитву. Изнуренный, издерганный до предела: не было помещения под детский садик, горючего для трактора осталось на дне бочки, завалил дворы кирпичом, а древесины на стропила, на обрешетины ни за какие деньги нельзя достать…
Снял тужурку, рубашку, вытащил из колодца ведро холодной воды и начал умываться. Вытерся жестким полотенцем. Взбодрился. И вместо отдыха, как обычно, принялся за резьбу. Еще нечетко, но уже начали проглядывать черты лобастого мыслителя — математика Скорохода.
Второй месяц, прихватывая время у сна, с упоением отдавался Даруга своему любимому занятию. Поначалу злился, кипятился, ругал себя — ничего не получалось: хоть песни пой, хоть волком вой… Примитивный инструмент не поддавался воле рук. Клял свою бездарность. Пытался передать резкими, бросающимися в глаза штрихами внутренний мир своего учителя, а получалась плоская застывшая фигура.
Левко присел на корточки и острым лезвием стамески начал подправлять пальцы левой руки и в эту минуту почувствовал: кто-то подошел и встал за его спиной. Обернулся — Жгура…
— Как здоровье, Григорий Авксентьевич? — вполне серьезно спросил Даруга.
— Черти не хватили в пропасти… Как видишь, выкарабкался. Ты мне нужен позарез.
— Чем могу услужить, землячок?
— Лида очень плоха.
— Что с ней? — рука его дрогнула, и стамеска полетела на землю.
— Навести Лиду, она тебя очень ждет. Призналась мне откровенно: «Перед смертью хочу Левка увидеть…» Господом богом прошу: помоги ей подняться. Потом, когда она выздоровеет и вы с ней вздумаете начать новую семейную жизнь, мешать вам не стану. Клянусь. Из-за любви к ней клянусь. Ты единственный человек, который может помочь горю… Не теряй ни минуты, собирайся в дорогу. — Жгура искренне плакал.
— Что ты, что ты! Завтра же, да, завтра же полечу в город, как раз и Галинка вроде бы собиралась в Днепровск по делам, вот вместе и завалимся к Лиде в больницу.
На следующий день, когда вдвоем тряслись в кузове попутной машины, Галина подколола Левка:
— Сколько раз я звала тебя к Лиде, все откладывал. А Жгуриной просьбе внял.
— Да, получается по-дурацки… Но ведь у Лиды какой-то надлом. Тут уж не до амбиций. Мы и с Григорием вчера дрались, а сегодня — на мирную.
— Не будь трусом, забери к себе домой Лиду — и вся недолга. Я же знаю, она пойдет за тобой в огонь и в воду.
— Григорий и сам что-то предлагал в этом роде.
— Брешет он! Жгура, да будет тебе известно, скорее умрет, нежели уступит кому-то, тем более тебе, свою жену.
— Сложная ситуация… Ребенок…
— Левко, как бы там ни было, но Лиду ты должен успокоить. Размазня! Пентюх! — Галина отвернулась от Даруги.
…К полудню добрались они до больницы. Прошли широко распахнутые ворота, направились к уцелевшим строениям в глубине большого сквера.
И вдруг им навстречу из зарослей вынырнула Лида. Она была в старом синем школьном платьице, точно десятиклассница. Каждый день вот так же, как и сегодня, высматривала, ждала, не идет ли Левко…
— Ой, Лида! Принимай гостей! — весело застрекотала Галя.
Даруга остановился в двух шагах от них и молча смотрел на Лиду. Она непохожа была на ту, школьную… Худая, бледнолицая, с косами, уложенными венком на голове.
Лида украдкой поглядывала на Левка. Возмужавшее смуглое лицо, смолистые курчавые волосы, в которых уже запутались белые паутины седины. Губы обветрились. Глаза черные, печальные…
— Лидуша, живи сто лет! — Даруга невольно повторил давнишнее школьное приветствие.
