То, как низкий бархатистый голос над ухом произносил ее имя, всегда казалось чем-то особенным. Только он так мог. Прежняя злость, так безжалостно разъедавшая ее изнутри, вернулась. Изабель не без труда вырвалась из объятий и, шатаясь, попятилась подальше от призрака.
– Нет, – она замотала головой, словно могла вытряхнуть из памяти живое ощущение его прикосновений. – Нет, ты должен быть мертв. Ты сдох! Дивер, ты сдох больше года назад! Сдох! Оставил меня! Снова!
– Изабель, прошу…
– Ненавижу тебя! – вновь закричала она, отталкивая приближающуюся фигуру.
– Ты просто в шоке и пьяна, успокойся, прошу, – повторял Нейтан, но вместо спокойствия его голос причинял лишь острую боль.
Подавив вялое сопротивление, он обездвижил Изабель, прижал ее к себе и взглянул прямо в лицо. Грубые пальцы осторожно скользнули по влажным щекам, смахивая слезы. Ее глаза были красными от слез, а подбородок дрожал.
– Да ты просто в хлам… – он качнул головой. – Что с тобой случилось?
Изабель надломленно рассмеялась, а по ее щеке скользнула очередная черная слеза.
– Я повзрослела. Позволь напомнить: прошла чертова вечность.
– А ведешь себя по-прежнему как ребенок, – процедил он, и Изабель подавилась от возмущения, но спрятала взгляд.
– Ты тоже не меняешься, Дивер, все такой же ублюдок. Если это не глюки и ты не сдох, то мне жаль. Вот правда. Какого черта ты здесь, а не жаришься на гриле в аду?!
Он знал, что она не всерьез. Знал, что вместо нее говорит озлобленное сердце, которое он же сам и разбил. Но, так или иначе, эти слова, пропитанные ненавистью, заставляли занозу в его сердце заныть сильнее.
– Я не мог не поздравить свою девочку. Сегодня у тебя двойной праздник, – выдохнул он, прильнув горячими губами к ее похолодевшему лбу.
– Да как же ты не слышишь меня, Дивер?! – зарычала она и вырвалась из его рук. – Я ненавижу тебя! Не нужны мне твои сраные поздравления! Что ты можешь мне дать, Дивер? Ты сломал мне жизнь! Ты сломал меня!
– Бель, послушай…
– Нет. Теперь ты слушай! Ты наговорил достаточно. Говорил за меня на следствии, в суде, ты всегда решал за двоих. Но теперь моя очередь говорить. Ты имел право распоряжаться своей жалкой жизнью, но не моей! Думаешь,
– Не надо так…
– Заткнись нахрен! Я не позволяла тебе открывать рот, ты должен слушать! – Она с силой ткнула его в грудь, не собираясь прекращать. – Знаешь, каково мне было на суде? Как меня все глазами препарировали, ковырялись в моих внутренностях своими вопросами, тыкали пальцами и наслаждались тем, как внутри меня все кровоточит, смотрели как на сумасшедшую. Как на жалкую дуру, влюбившуюся в маньяка! Меня считали жертвой изнасилования, пока я кончала под тобой, Нейтан. Меня! А не Элайзу, пока чертов Леннард сидел в том же зале и притворялся невинной жертвой! – она схватилась за горло, которое сжимал острый ком, в груди горело, – так долго Изабель держала истинные чувства и слова в себе. Дивер покорно молчал, а она продолжала охрипшим от крика голосом: – Знаешь, какие кошмары я вижу по ночам? Знаешь, сколько версий смерти Леннарда, Донни, себя я видела от твоих рук? Знаешь, каково мне в каждый День независимости? Каждый раз, услышав салют, я прячусь от вспышек под одеялом и спешу запихнуть в уши наушники с орущей на всю музыкой?! – она глядела ему прямо в лицо, наслаждаясь болью того, кого винила во всем. – Ты все испортил, Дивер. Ты не оставил мне ничего! Ничего, что бы не напоминало о тебе, – ее дрожащий голос сорвался, и звенящая тишина ударила по ушам.
Каждое слово лезвием полосило по сердцу Нейтана, вынуждая его остро ощущать все мучения, которые он ей причинил. Что он мог сказать? Сколько «прости» понадобится, чтобы загладить причиненный ущерб? Будет ли бесконечности достаточно?
