– Ага, это тоже мне от отца досталось.
Сердце сжимается, когда я гляжу на Нейтана, который безрадостно улыбается, поджав губы. Прежде я не замечала эти шрамы – наверное, потому что его темные волосы всегда в безупречном беспорядке.
– За что?
– В тот вечер он узнал, чем я занимаюсь на улицах. – Он отпускает взгляд, теребя пальцами голубую ткань моих «штанишек». – Когда я вернулся домой, отец, как обычно, был в стельку. Он стал психовать и швырнул в меня бутылку пива. Попал в висок, было дохрена крови. Но ему показалось этого мало, и тогда он попытался выбить из меня все дерьмо. Но, как видишь, не вышло, – хмыкает Нейтан, качнув головой. – Этот неудачник и здесь облажался.
– Господи… Сколько тебе было?
– Тринадцать.
По спине бежит дрожь, а сердце будто сжимают в тисках от того, что Нейтан говорит об этом так спокойно. Похоже, что вещи, кажущиеся для меня дикостью, для него – обыденность, часть его реальности. Да, определенно, восточный район Хеджесвилля – совершенно другой мир.
Не в силах произнести что-либо, я просто гляжу на Нейтана. И сейчас я не вижу в нем преступника, главаря уличной банды или психопата. Нет. Я вижу сломленного ребенка. Я вижу мальчика, который рос в аду. Мальчика, которого избивал собственный отец. Мальчика, который нуждался в любви. Мальчика, который, не получив ее, не перестал заботиться о других. Я видела, что он заботится о своей семье. И я чувствую, что он заботится обо мне.
Сердце разрывается, и мне хочется, чтобы он больше не чувствовал этой боли. Каким-то, этот парень вызывает во мне желание заботиться о нем, обнимать и давать ему любовь, в которой он нуждается. Но я продолжаю просто сидеть на его коленях, лицом к лицу, не пытаясь снова приблизиться, потому что знаю, что ему сейчас нужно выговориться.
– Как он умер? – наконец спрашиваю я.
Нейтан, снова помрачнев, хмурится и шумно вздыхает.
– Мне было шестнадцать. Я тогда намного реже появлялся дома. Но в тот вечер заехал навестить маму и двойняшек – привезти им продуктов и все такое. Деньги я матери не давал. Знал, что этот урод отберет и пропьет все. Отец был пьян, и когда увидел меня, то снова взбесился. Стал орать и лезть в драку, но я был уже сильнее него и сопротивлялся. Я увернулся, а он споткнулся, упал и ударился об угол стола головой. Тупая смерть для тупого ублюдка… – Судорожно выдохнув, он качает головой. – Знаешь, что самое ужасное? Мама пришла на шум и увидела его тело, кровь… То, как она смотрела на меня тогда…
Он замолкает, опустив голову, и я вижу, как блеснули его глаза под темными ресницами. Быстрым движением смахнув слезы и шмыгнув носом, он продолжает:
– Она запаниковала и позвонила в полицию. Смерть отца признали несчастным случаем, но меня задержали в тот вечер. Нашли в кармане куртки немного товара. Недостаточно, чтобы засадить до конца жизни. Но достаточно, чтобы я отсидел три года за хранение.
Пораженная такой откровенностью, я молчу, не в силах произнести и слова. В груди что-то болезненно сжимается от вида Нейтана, такого несчастного и уязвимого. Он избегает моего взгляда, едва сдерживая слезы, и я почти физически ощущаю, как ему неловко. Но я не хочу, чтобы он стеснялся выражать свои чувства. Не при мне.
Ощущаю на себе его прерывистое теплое дыхание. Будто он собирается снова что-то сказать, но вместо этого молча опускает голову мне на плечо. Я опускаю руку ему на затылок и, поцеловав его в макушку, прижимаю к себе. Надеюсь, он почувствует то же, что и я. Почувствует, что может рассказать мне все, что может рыдать при мне и быть самим собой. В ответ он обнимает меня, и я ощущаю, как моя майка в районе плеча становится влажной. Его большое и крепкое тело в моих руках трясется от редких безмолвных всхлипов, и он сжимает мои ребра сильнее, впиваясь пальцами в майку, а тишина в трейлере нарушается его едва уловимыми прерывистыми вздохами.
Может ли чужая боль ощущаться так остро? Откликаться в моем сердце так, словно я храню ту же боль, что и он? Может ли что-то сейчас быть важнее для меня, чем этот парень, рыдающий на мне? Такой уязвимый, открытый и нуждающийся в ком-то, кто был бы рядом.
И, как бы это ни было безрассудно, я хочу быть этим кем-то для него.
Не знаю, сколько времени уже Нейтан молчит, всхлипывая и тяжело дыша на моей груди, и я обнимаю его в ответ, шепча: «Все в порядке, ты в порядке». Когда его дыхание становится ровнее, он медленно отстраняется. Шмыгнув носом, Дивер еще дрожащими пальцами касается мокрого пятна на моей майке, будто пытаясь его оттереть.
Наклоняюсь и целую его в щеку. Ком стоит у меня в горле, но я не плачу, чтобы не смутить Нейтана.
– Все в порядке, Нейтан, – зачем-то повторяю я, хотя и знаю, что ничего, черт возьми, не в порядке. Но я хочу, чтобы он почувствовал себя лучше.
Вдруг я вспоминаю о том, что однажды Нейтан назвал время, проведенное в колонии, «худшим периодом в его жизни». Неужели что-то может быть хуже детства с таким отцом в восточном Хеджесвилле? Через что этому парню вообще пришлось пройти?
