«Она все про меня знает! – обледенел я. – Ипатов все рассказал своей Ирочке… Наверное, взял с нее слово, что никому ничего не скажет. Не скажет. Но от этого не легче. Для нее я теперь навсегда стал гнусным хулиганом, обманувшим ее надежды, подняв руку на школьные окна…»
– В чем дело? Дальше! – Тонкие брови в грозном недоумении сошлись к переносице. – Не узнаю Григория Грязнова!
Почему она назвала меня Грязновым? У нее случайных слов не бывает. Точно – знает… Конец нашей удивительной дружбе. Конечно, по сравнению с тем, что произойдет, если Корень и Серый доложат Антонову, с кем били стекла, это полбеды… Хотя…
Сердобольная Вера Короткова попыталась мне помочь. Она, беззвучно, но отчетливо работая губами, как глухонемые Калугины из нашего общежития, подсказывала мне продолжение, но я не мог ничего разобрать, да и не хотел, мной овладело мрачное равнодушие, даже какое-то гнетущее упоение своей беспомощностью… Да, я не оправдал возложенных надежд, так убейте меня! Уничтожьте!
– «Из-за горы и ныне видит пешеход…» – зловеще зашептал Воропай, заглянув в хрестоматию.
Но вместо того, чтобы повторить за ним слово в слово, я представил себе человека: к нему стоит длинная очередь, как за яйцами по 90 копеек десяток, и каждый, подойдя, возлагает на него свою увесистую надежду, в конце концов, придавленный невозможной тяжестью, он падает замертво.
– «…Столбы обрушенных ворот, и башни, и церковный свод…» – прогундела Родионова, спасая меня.
Но я уже сдался, опустил голову и молчал, рассматривая крышку парты, изрезанную закрашенными рисунками и буквами.
– «Но не курится уж над ним кадильниц благовонный дым…» – с особым ехидным смыслом подхватила Осотина, горько усмехаясь. – Садись! Ты меня страшно разочаровал и в целом, и в частности. А еще председатель совета отряда! Должен пример подавать. Не буду пока портить тебе дневник. Спрошу в следующий раз. А ты, Сережа, если подсказываешь, значит, сам выучил. Продолжай! Только Беленького закрой на всякий случай!
Воропай, вздохнув, захлопнул «Родную литературу» для 7-го класса, закатил глаза, и его прыщи налились как виноград «изабелла», увивающий навес у Суликошвили в Новом Афоне.
– И? – Ирина Анатольевна глянула на него с надеждой.
– А дальше?
– Не помню, – скуксился Серега, а его волдыри стали цвета свежего асфальта.
– Садись! – вздохнула Осотина. – Эпидемия амнезии в Москве. Расходенков, за окном ничего интересного. Продолжай!
Витька вскочил, озираясь с таким недоумением, словно, вроде Баранкина, из муравья снова превратился в человека. Стараясь понять, что от него хотят, он, словно локаторами, пытался уловить оттопыренными ушами дружеский шепот, непонятно откуда доносящийся, словно где-то там, под партами, есть суфлерская будка, как в комедии про Льва Гурыча Синичкина.
– С какого места? – спросил разгильдяй.
– С любого.
– Что? Каких еще котельных? Кадильниц! Ну, ты отчебучил! – Осотина звонко засмеялась, и весь класс грянул за ней следом.
Громче всех хохотал сам Витька, он был счастлив, что порадовал коллектив. А выпендрежник Соловьев от избытка чувств колотил себя в грудь кулаками, как огромная горилла. Папаша водил его в «Иллюзион» на американский фильм «Кинг-Конг», и Вовка рассказывал нам содержание, особенно напирая на то, что гигантский обезьяний самец собирался жениться на крошечной белой женщине. «Ну и что? – возразил Воропай. – Крот тоже собирался жениться на Дюймовочке…»
– «Ха-ха-ха, сравнил жопу с пальцем!»
– Ну, а сейчас своих товарищей выручит Соловьев, которому почему-то очень весело! – оборвав смех, строго сказала учительница. – Ваш выход, маэстро!
Мой враг изменился в лице, встал, озираясь, поежился. Его толстый нос сморщился, глаза забегали по сторонам, ища помощи, но его не любили за высокомерие, и никто не подсказывал.
– Не учил? – с сочувствием спросила Ирина Анатольевна.
– Учил.
– Не выучил?
– Не выучил, – кивнул он.
– Хм, вперед чужой беде не смейся, голубок! Садись! Да, мужская часть класса у нас сегодня что-то не в форме, массовая потеря памяти. Ну, девочки, выручайте сильный пол! Валя!
Козлова, староста нашего класса, молчаливая девочка, бледно-зеленая от усердия, вскочила и, глядя в потолок, без запинки зачастила:
