Пока Козлова шпарила, считывая строчки с потолка, Осотина встала из-за стола тихо подошла к Винограду, увлеченно рисовавшему что-то в черновой тетрадке, и подняла руку, останавливая отличницу.
– Я могу взглянуть? – спросила она Кольку.
– А? Что? – растерялся художник. – Да… вот… пожалуйста…
– Кто это?
– Ястребиный Коготь.
– Похож. Учил?
– Нет.
– Тогда нарисуй Мцыри! Проверю на следующем уроке! Бондарева, продолжай!
Крошечная Ленка не подвела:
– Достаточно! Это сложная строфа. Пять! Кто продолжит?
– Я! – поднял руку Калгаш, хотя обычно он не высовывался, ждал, когда вызовут.
– О, нашелся герой, готовый постоять за честь мужской половины класса! Прошу!
Андрюха искоса глянул на меня, усмехнулся и ломающимся голосом начал:
Я страдал, потому что читал Калгаш великолепно, недаром же третий год он ходит в театральную студию Дома пионеров и весной приглашал Осотину на спектакль «Джельсомино в Стране лжецов», где играет главного героя, и она, представьте себе, ходила, аплодировала, кричала «браво», даже подарила ему цветы, как потом донесла Динка. Вот когда все у них началось!
Калгашников играл голосом, переходил на полушепот, когда произносил слово «тростник», и, наоборот, добавлял металла, говоря про «могучий дух». Ирина Анатольевна смотрела на него с восторгом, а декламатор разогнался и, казалось, готов был отбарабанить всю поэму до конца. Осиное жало ревности впилось в сердце. На моих глаза рождался новый любимец нашей классной руководительницы.
– Хватит, Андрюша, хватит, а то я умру от наслаждения! – остановила его Осотина. – Садись! Пять, как обычно. Теперь вопрос ко всем: кто такой инок?
– Монах, – ответил, не успев сесть, начитанный Калгашников.
– Верно! А что такое кадильница?
Все промолчали. Я-то знал, попадалось мне это словцо в книжке «Князь Серебряный», но угрюмо промолчал: если уж быть плохим, то таким, чтобы все содрогнулись. Мне вдруг захотелось, чтобы Серый и Корень непременно донесли на меня Антонову. Пропадать – так с музыкой!
– Не знаете? Понятно. Пионеры в храм не ходят. Найдите в словаре. Спрошу. А теперь самостоятельная работа.
– Ирина Анатольевна, до звонка всего-ничего осталось! – Ванзевей пальцем постучал по своим японским часам.
– Не волнуйся, Леша, это не займет много времени. Всего один вопрос. Ответ на страничку. Успеешь! – Она взяла мел и, вопреки обещанию, написала на доске образцовым учительским почерком: «В чем видит Мцыри смысл жизни?»
– Ой… а у меня чистого листочка нет… – зажалобился Расходенков.
– Предусмотрено. У кого еще не на чем писать? – И словесница, ориентируясь на поднятые руки, раздала заранее припасенные тетрадные странички в линейку. – У кого писать нечем?
– У меня паста кончилась, – продундел Баринов.
– Не забудь вернуть! – предупредила учительница, вручая ему дежурный стержень. – Итак, в чем Мцыри видит смысл жизни? Обосновать цитатами. Время пошло! Мыслью по древу не растекаться!
– А в учебник можно заглядывать? – спросила Галушкина.
– Только в текст, чтобы проверить цитату.
Класс ссутулился над письменной работой. Теперь были видны только стриженые затылки пацанов и банты, вплетенные в девчачьи косички. Самые пышные у пигалицы Бондаревой. Ирина Анатольевна отошла к окну и, скрестив руки на груди, смотрела на улицу. Она всегда делала так во время контрольных, лицо у нее становилось отрешенно-мечтательным, иногда она тяжко вздыхала, вспоминая что-то невозвратное. Может быть, маму, а может быть, того мужчину в светлом плаще…
И я написал:
