Прощай, прощай, радиоузел, тесная комнатушка с загадочной черной аппаратурой! Однажды вожатый Славик, по совместительству вещавший на всю школу, подражая диктору Левитану, ушел, не заперев дверь, я из озорства проник внутрь, взял в руки большой микрофон со змеящимся проводом и громко мяукнул в сетчатое жерло. Потом, как в мультфильме, все спрашивали друг у друга: «Кто сказал “мяу”?» Возмущенный Булыгин решил провести дознание, начал ходить по классам и под честное октябрятское или пионерское слово спрашивал каждого: «Ты или не ты?» Он уже заканчивал проверку 3 «А», подбираясь к нам. Я трепетал, зная, что не смогу соврать, когда у меня на лацкане светился звездочка с личиком маленького кудрявого Володи Ульянова… Но тогдашний директор Ипатов отругал старшего вожатого за идиотскую инициативу и посоветовал впредь запирать радиоузел.
Прощай, прощай и ты, широкая школьная лестница с выщербленными ступенями и поручнями, отполированными нашими бесчисленными ладонями. И не только ладонями… Кто же не пытался, подражая ветрогонам, съехать вниз, оседлав перила, соскакивая перед крутым поворотом. Учителя без устали боролись с этим опасным лихачеством, вызывали родителей, напоминали, сколько уже было сотрясений мозга и сломанных конечностей. Без толку! Однажды я тоже попробовал, но попал на какой-то уступ и в клочья разорвал брюки в самом интересном месте. Бедная Лида штопала до глубокой ночи, обличая мое неумение беречь одежду и в который раз рассказывая, что у них с тетей Валей не было столько нарядов, сколько у меня, и она ликовала, когда обноски подросшей старшей сестры доставались наконец ей.
А как тяжело было в первом классе тащить портфель на четвертый этаж и как легко бежать вниз, чтобы домчаться до дома, предъявив родителям тетрадку с веселой красной пятеркой…
Спускаясь следом за Свекольской, я уныло наблюдал, как играют под узкой юбкой, едва прикрывающей колени, ее женские выпуклости – не хуже, чем у нашей Светки Комковой, известной оторвы. А ведь Елена Васильевна – вдова и ей скоро на пенсию. Роясь в фонде, я иногда слышал ее разговоры с Осотиной, и все они сводились к тому, что секретарше снова сделали предложение руки и сердца, а она колеблется, не может разобраться в чувствах, но самое главное – боится, так как после регистрации надо будет прописывать нового спутника жизни на трехкомнатной площади, доставшейся от покойного мужа-профессора. К тому же придется выполнять супружеские обязанности, а это нравится ей еще меньше, чем семейная стряпня.
Когда миновали то место, где Сталин столкнулся, как баран, с Левой, я подумал: господи ты боже мой, от какого пустяка зависит иной раз судьба человека! Разминись они хотя бы на полминуты, на секунду, и не лежал бы теперь несчастный Плешанов в реанимации, не прятался бы Санёк по родственникам, а я не шел бы сейчас навстречу своему позору, на расправу и уничтожение!
Мы спустились на первый этаж, в большой вестибюль, выложенный желтой плиткой. Когда Захаровна протирает пол шваброй с влажной тряпкой, можно, если разбежаться, проскользить на подошвах до самой противоположной стены, иногда на всякий случай приходится вытягивать руки, чтобы не шарахнуться с разбега.
– Убьетесь, неслухи! – ругается уборщица, но нам хоть бы хны, даже близость директорского кабинета не пугает.
Расходенков однажды забыл подстраховаться и набил себе такую шишку, что полшколы сбежалось посмотреть на эту невидаль, дуля все росла, и казалось, от лба бедокура собирается отпочковаться еще одна голова! Прощай, вестибюль! Ирина Анатольевна как-то рассказывала на уроке, что глупые французы перевели нашу русскую народную песню «Ах вы, сени, мои сени!» вот таким образом: «Ах, вестибюль, мой вестибюль…» Идиоты! Мы очень смеялись…
Справа, как сойдешь с лестницы, у нас спортзал, а слева – медкабинет.
Чтобы попасть на урок физкультуры, надо спуститься вниз по лестнице в пять ступенек, там наша мальчишечья раздевалка с оловянными вешалками, комнатка Ивана Дмитриевича, где по стенам висят спортивные вымпелы, а на полках стоят чемпионские кубки.
– Быстро раздеваемся! Не телимся! – кричит физрук, маленький, сухонький и грозный.
– А я форму дома забы-ыл… – хнычет Гук.
– А голову ты дома не забыл? Марш, территорию убирать!
Еще семь ступенек вниз, и ты уже в спортзале, расположенном метров на шесть ниже уровня земли. Поверху идут сплошные окна, затянутые сеткой, чтобы не разбил кто-нибудь мячом. Всё остальное как везде: шведская стенка, щиты с «корзинами», на полу разметка, чтобы можно было играть в баскетбол и волейбол. В углу высокая залежь черных кожаных матов, их раскладывают, когда мы осваиваем акробатические фигуры. Неподалеку конь, в самом деле похожий на гнедого скакуна без головы, шеи, крупа и хвоста… Недавно я по команде должен был его перескочить, прыгнул, не рассчитал и с размаху уселся по середине, взвыв от боли.
– Отобьешь хозяйство, дуралей! Без потомства хочешь остаться, обалдуй! – крикнул Иван Дмитриевич. – Руками надо страховаться, руками! Или у тебя руки не оттуда растут!
