Девчонки обидно захихикали. Им-то хорошо, они устроены так, что почти нечего отбивать: прыгай без боязни!
– Зато им больно, когда рожают, – успокоил меня Воропай.
– Ты-то откуда знаешь?
– Мать, когда сильно на меня злится, говорит: «И я три дня в голос орала, чтобы такого паразита родить!»
Слева от входа над матами с потолка свисает толстый канат, я с ним не дружу, карабкаюсь из последних сил, а вот Виноград взбирается вверх до крепежного крюка в мгновенье ока да еще на одних руках, не помогая себе ногами… Такое повторить никто не может. Разве что – Ленка Бондарева, она снует без устали вверх-вниз, как обезьянка, тесно обвивая канат ногами, лицо ее пылает, глаза горят, а когда Иван Дмитриевич криком сгоняет ее на землю, Ленка, встав в строй, тяжело дышит и дрожит, как от озноба. Азартная девчонка!
Нет, физкультура не мой конек. Я опасаюсь с разбега кувыркаться, потому что однажды въехал в мат темечком, шея хрустнула, и потом месяц невозможно было нормально повернуть голову. Да и спортивные игры тоже не по мне. Иван Дмитриевич регулярно натягивает посреди зала сетку, и мы, разбившись на команды, играем в волейбол. Как-то я принял могучую подачу Кузи на растопыренные пятерни и взвыл от боли. Учитель подошел, осмотрел мои длинные худые пальцы и спросил:
– Пианист, что ли?
– Нет, – ответил я. – Медведь на ухо наступил.
– Мозги он тебе тоже оттоптал? Такие подачи надо на кулаки принимать!
На физре у нас царят Кузя, Виноград и Калгаш, они всячески выделываются, щеголяя перед девчонками своей спортивностью. Но Ирина Анатольевна как-то мне сказала, что женщины ценят в мужчинах прежде всего ум, это главное. Как говорят французы, «красота – ум женщины, ум – красота мужчины». Потом, подумав, она добавила, что лично ей все-таки нравится, когда интеллект сочетается с силой, умением постоять за себя и свою подругу. Один ее знакомый, кандидат наук, поколотил троих хулиганов, осмелившихся грязно выругаться в присутствии дам. Когда она рассказывала об этом, ее лицо вспыхнуло нежным восторгом и погасло. После того разговора я попросил предков купить мне гантели и качался целый месяц. Кроме того, я решил заняться боксом, но туда принимают только с четырнадцати лет. Осталось ждать недолго.
А вдруг подростков, состоящих на учете в милиции, в бокс не берут? К тому же я переведусь теперь в другую школу, и Осотина не увидит, как я чудесным образом превращусь в умного спортсмена. Ну, и пусть утешается со своим новым любимчиком Калгашниковым. Подумаешь! Впрочем, никто не мешает мне года через три заехать в 348-ю школу, став уже чемпионом Москвы в среднем весе: нос благородно перебит, в лацкане серебрится значок мастера спорта, как у Ивана Дмитриевича. Увидав меня, он воскликнет:
– Глазам не верю: из вареной макаронины олимпийская звезда получилась! Чудеса! А ну-ка быстро на канат – проверим!
…И все равно, наш спортзал, я буду по тебе скучать. Прощай, прощай!
Слева – ужасное место, страшнее только черная комната, где стоит гроб на колесиках с живым покойником внутри. Но я бы сейчас заглянул и туда, в медкабинет, чтобы проститься. Там пахнет лекарствами, они хранятся в стеклянном шкафу, сквозь прозрачные стенки видны не только упаковки порошков, пилюль, пузырьки с микстурами, но и металлические сундучки, в них кипятят шприцы перед тем, как вонзить беззащитному ребенку иглу под лопатку. В углу стоит страшная бормашина, похожая на выросшего до невероятной величины малярийного комара. Осмотр зубов два раза в год. Ты садишься в кресло с чувством обреченности, тебя просят открыть рот пошире, ковыряют там острой стальной закорючкой, предупреждают, что будет «немножко неприятно», произносят гестаповское слово «кариес», включают агрегат, узел на веревке приходит в движение, мелькает перед глазами…
– Я чуть-чуть… – обещает врач-садист.
И нечеловеческая боль подбрасывает твое тело в кресле снова и снова…
– Сплюнуть! Катя, амальгаму! – приказывает сестре доктор, и это значит, пытка на сегодня окончена.
А справа от входа в медкабинет на стене висит большая освещенная таблица, на ней в несколько рядов написаны разные буквы, которые уменьшаются сверху вниз. В первой строке они огромные, как на афише, а в последней крошечные, вроде муравьев. Тебя сажают в дальний угол, закрывают один глаз деревянной лопаткой, и ты читаешь буквы вслух, опуская взгляд все ниже и ниже до тех пор, пока начинаешь путать «О» с «С», а «Ш» с «Ж».
– Достаточно! Тебе, Полуяков, к окулисту нужно сходить! – удивляется сестра. – Дальнозоркость намечается. Рановато что-то…
Сходил. В конце концов мне выписали очки с гибкими железными дужками, страшно натиравшими уши, но я стеснялся появляться в таком виде на занятиях и снимал стекляшки, подходя к школе, а дома читал и делал уроки, как положено, тщательно протерев стекла и нацепив на нос оправу.
– Как дед старый! – добродушно шутил отец, гордясь своим орлиным зрением.
Однажды медсестра, увидев меня в коридоре, нахмурилась:
– Полуяков, в чем дело?! Где твои очки?
– Вот… – Я вынул из портфеля пластмассовый футляр.
