Постепенно наша красавица начинает осыпаться, Лида каждый день выметает полсовка иголок, но мы тянем до последнего, хотя неблагодарные люди уже вовсю выкидывают ставшие ненужными новогодние деревца на улицу. Одни брошенки пожелтели и облысели, обнажив сучья, другие, наоборот, сохранили первоначальную свежесть и густоту, хоть выставляй на продажу! Но кому они теперь нужны! Во дворах полным-полно этих елок с остатками серебряной канители на лапах. Наверное, если собрать их со всей Москвы, получится огромный лес, не меньше Измайловского парка! Сторожа складывают эти праздничные отходы в большие кучи и безжалостно жгут. Посмотреть на костры, поднимающиеся иной раз выше крыш, сбегается ребятня со всей округи. В Жидовский двор даже с испугу пожарных вызвали, и они гасили ревущее пламя водой из брандспойта, а на виновника составили протокол.
Приходит час, и мы тоже нехотя разбираем нашу елку. Дело это не такое веселое, как наряжать. К тому же снова не обходится без потерь: бац, и моего ровесника – зайца с барабаном как не бывало! Следом разбивается вдребезги кукурузный початок, минуту назад сиявший золотым глянцем. В последнюю очередь Тимофеич сматывает на локоть исправную электрическую гирлянду, приговаривая, как специалист:
– Опять, сволочь, гореть через год не будешь!
Когда ветки, осиротев, оголяются, мы обрезаем веревочки, вынимаем ствол из пожелтевшей воды, но не выносим по лестнице, чтобы не сорить по пути, а выбрасываем через распахнутое окно во двор, и я оттаскиваю бесполезное деревце в наш скверик, а там уже воткнуты в сугробы такие же бездомные изгнанницы – штук десять. Через несколько дней, если не сжечь, их увозят за город на свалку, хотя, как пишут в журнале «Техника – молодежи», из новогодних елок можно делать удобрение или штамповать мебель. Но у нас в стране царит полная бесхозяйственность, с которой борются с помощью соцсоревнований.
По углам еще долго остаются иголки, но они беспомощны перед веником и постепенно исчезают. Когда мы, чтобы сделать Лиде приятное, устраиваем в комнате к 8 Марта мужскими силами генеральную уборку, две-три хвоинки найдешь разве что в щели между паркетинами.
В марте Гапоненко, Калгашникова, Козлову, Короткову и меня на совете дружины рекомендовали в комсомол. Когда Головачев пожимал мне руку, поздравляя, я невольно улыбнулся, вспомнив свою страшную фантазию о том, как меня будут исключать из пионеров и он, Витя, снимет с моей шеи алый галстук… Жуткое прошлогоднее злоключение показалось мне теперь далеким недоразумением, вроде почти забытого кошмарного сна.
Рекомендацию можно было взять у двух комсомольцев или одного коммуниста, и меня поддержала по своей инициативе Клавдия Ксаверьевна, так как Ирина Анатольевна беспартийная. Я отправился в фотоателье, что возле Немецкого рынка, за магазином похоронных принадлежностей. Суетливый мастер с усиками, как у Чарли Чаплина, усадил меня на табурет, критически осмотрел, заставил причесаться, выдав казенную расческу со сломанными зубьями, поднял мне подбородок повыше, велел сделать губки бантиком, отбежал, спрятался, накрывшись черным пледом, за стоящим на треноге деревянным аппаратом, напоминающим скворечник, только вместо отверстия с приступкой из него торчал объектив.
– На какой документ фотографируемся?
– На комсомольский билет! – с гордостью ответил я.
– О! Поздравляю, юноша! Я вступал в Гостомеле в 23-м. Не шевелимся! Готово! – Он выдернул из ящика деревянную рамку и ушел в подсобку, оставив мне квитанцию с датой получения снимков.
На улице пахло весной, сугробы осели и покрылись серой ноздреватой коркой, с крыш падала частая капель, иной раз слышался грохот – и на асфальт из водосточной трубы, как из пушки, выстреливал заряд ледяной картечи. Возле рынка бабули в пуховых платках и плисовых жакетах продавали семечки. Я сначала перепробовал у всех, хотя тетя Валя давно мне объяснила, что брать надо у той торговки, чей мешок ниже, значит, народ распробовал и покупает именно у нее. Как говорит Башашкин: рынок – это тебе не Мосторг. Так я в конце концов и сделал: отдал гривенник, оттянул карман куртки, и старушка высыпала мне туда граненый стакан крупных жареных подсолнухов.
Утром назначенного дня я вышел из дома при параде: Лида с вечера отпарила, выгладила мою школьную форму и выдала мне свежую белую рубашку, пахнувшую магазином. Волосы я причесал, смочив предварительно соленый водой, привезенной с Черного моря, она держит прическу. Почистив ботинки новым гуталином, я успел забежать к Черугиным, чтобы дядя Коля прошелся по моим видавшим виды штиблетам своей знаменитой бархоткой, сообщавшей обуви витринный шик-блеск. В классе, конечно, знали, что мы сегодня вступаем в комсомол, и все смотрели на нас с завистью, не считая ухмылявшихся Соловьева и Ванзевея, но они, мне кажется, так скрывали свою обиду: им ведь тоже сравнялось четырнадцать лет.
