Выждав и не обнаружив конкурентов, я встал:
– Съезд.
– Верно. А между съездами?
– Пленум.
– Точно! А между пленумами?
– Между… между… – замялся я: такого вопроса мы с Ириной Анатольевной не предусмотрели.
– Ладно, ладно, – уловив мою растерянность, улыбнулся первый секретарь. – Бюро ЦК ВЛКСМ. Это как мы здесь, но не районного, а всесоюзного уровня. Как фамилия?
– Полуяков Юра, – вместо меня ответил Ипатов. – Я этого паренька хорошо знаю.
– А вот скажи-ка, Юра… – Первый секретарь нашел в стопке бумаг мою анкету с приколотым к ней снимком, крайне неудачным, так как фотограф оказался халтурщиком. – Какое уникальное событие вскоре произойдет в нашей стране?
– Всесоюзный ленинский коммунистический субботник! – отрапортовал я.
– Когда состоялся первый субботник?
– 11 апреля 1919 года.
– Кто в нем принимал участие?
– Ленин. – Я зачем-то показал глазами на портрет.
– Ну вот вам, Клавдия Ксаверьевна, готовый комсорг! Тем более что вы и рекомендовали. Павел Назарович, может, вы напутствуете молодежь, так сказать, от старшего поколения?
– С удовольствием! – кивнул тот, тяжело приподнимаясь и выходя из-за стола. – Встаньте, ребята! Я от всей души поздравляю вас с вступлением в ряды Ленинского комсомола! Надеюсь, вы всегда будете в авангарде строителей коммунизма, а пока неустанно претворяйте в жизнь завет Ильича: учитесь, учитесь и учитесь! Возможно, сегодня самый важный день вашей юной жизни. Став комсомольцами, вы должны навсегда оставить в прошлом все ненужное, наносное, ошибочное. Будьте же достойны высокого звания члена ВЛКСМ!
С этими словами Павел Назарович пожал руку каждому принятому в ряды, а дойдя до меня, он чуть помедлил прежде, чем протянуть свою большую ладонь, но зато удерживал мои пальцы, кажется, чуть дольше положенного и внимательно смотрел мне прямо в глаза, словно напоминая о нашей общей тайне.
– Еще раз проверьте анкеты, не забудьте надписать фотокарточки и сдайте в сектор учета, – напомнил первый секретарь. – О дне вручения билетов известим через школьный комитет комсомола. А почему нет секретаря… Артамонова?
– Болеет, – потупила глаза Иерихонская.
– Что-то часто он у вас болеет! Виолетта, уводи союзную молодежь и давай следующую группу! Быстрее! Не ночевать же здесь!
Девушка с большой грудью отправила нас в коридор и крикнула:
– 345-я школа, заходим!
– Ну и буфера! – шепнул мне Калгаш. – Как у Аделины.
– Какой Аделины? – не понял я, взволнованный долгим взглядом Ипатова.
– Здрасьте, я ваша тетя! Из «Фанфан-Тюльпана».
– А-а-а…
– Бэ-э-э…
Билеты нам вручали 22 апреля в музее Ленина, рядом с Красной площадью. Я боялся, что снова придет Павел Назарович, но вместо него были брат Косарева и другие ветераны. Получив красную книжечку с профилем вождя, я встал в строй и раскрыл ее на первой странице. М-да, снимочек можно было и получше вклеить. Но я не девчонка, как-нибудь переживу… Потом нас провели с экскурсией по залам, и я долго не мог потом забыть лежавшую в витрине кожу, заживо содранную белогвардейцами с руки большевика-подпольщика. Она напоминала морщинистую желтую перчатку. Обойдя залы, мы пошли к Мавзолею смотреть развод почетного караула. Солдаты в парадной форме с аксельбантами маршировали четко слаженно, почти как автоматы, печатая шаг и оттягивая мыски сапог, а потом застыли по сторонам широких дверей, будто восковые фигуры, оставаясь невозмутимыми даже при виде тяжелого весеннего шмеля, неизвестно откуда взявшегося на Красной площади.
Вскоре меня единогласно избрали групкомсоргом.
– Ты понимаешь, что теперь на нашем знамени не должно быть ни одного пятнышка? – строго спросила меня Осотина.
– Понимаю, Ирина Анатольевна, а почему вы не в партии? – вдруг спросил я.
– У меня к ней слишком много вопросов, – вздохнула она.
13 мая во время большой перемены мы с Воропаем вышли во двор, чтобы погреться на солнышке, накопившем за долгую зиму много запасного тепла, словно мама, пока ты был в отъезде, например в пионерском лагере. Почки на яблонях и смородине, набухнув, лопнули. Казалось, из коричневых куколок выглядывают, вылупляясь на свет, тысячи зеленокрылых мотыльков. Теплый ветерок веял весенней гарью и запахами скорого лета. В нестерпимо желтых одуванчиках уже копошились пчелы.
За воротами у тротуара я заметил два похоронных автобуса, возле них курили бойцы в парадках. Мы с Серегой переглянулись: это еще что за новости? И тут из дверей школы вышли Морковка, Иерихонская и Головачев, они были одеты во все темное и несли большой венок с черными лентами.
– Что случилось? – спросил я Витю.
– Павел Назарович умер… Такое вот, Юра, горе!
– Как?
– Вот так! Встречался 9 Мая у Большого театра со своими однополчанами, переволновался. Обширный инфаркт… Не спасли…
За стеклами автобуса я разглядел Вику и Веру Семеновну, а среди курящих военных узнал Костю, он был в форме с золотыми погонами. Лейтенант помог уложить венок в заднюю дверь катафалка и скомандовал бойцам:
– Отставить перекур! По машинам!
И они уехали.
– Ты чего плачешь? – спросил Воропай.
