Мы шли бить моего врага. Осенний ветер холодил лицо, горький запах тлеющей листвы тревожил ноздри, угрюмо брехали бездомные собаки, они лают иначе, чем домашние, а иногда еще и воют, видимо, от бескормицы превращаясь в волков – своих предков. Бездомные люди тоже, наверное, с голода могут снова стать неандертальцами…
– Давненько не чесал кулаки, ёпт! – на ходу бросил Сталин.
– Г-г-э-э! – подхалимским дуэтом поддержали Корень и Серый.
Я человек не мстительный, но обиду помню. Не так уж сильно меня отделали Батон с Коровой, по сравнению с тем, как досталось бедняге Плешанову, сущие пустяки. Но в душе занозой засело унизительное чувство рабского страха, пронизывающего все тело, лишающего воли, превращающего тебя в ничтожное существо, на которое Шура Казакова даже смотреть бы не стала. Ирма, кстати, тоже…
Я вспомнил, как Петька покорно принимал в школьном саду наглые тычки Сталина, и вдруг почувствовав себя беспощадным мстителем, спешащим на правое дело. Эх, Кузя, Кузя… Добро бил бы тебя Чебатура, перворазрядник с бицепсами, как дыни. Нет, лупцевал тебя дохляк, которого можно соплей перешибить. Вот они, мрачные чудеса жизни! И я прибавил шагу, не подозревая, что стремлюсь навстречу страшной беде…
…На следующий день после мордобития Кузя в школу не пришел, но мы встретились с ним на тренировке. Пока бегали и разминались, я спросил:
– Ты чего прогулял? Ананий про тебя спрашивал.
– Лютует?
– Угу.
– Не надо хрен знает на ком жениться. Проспал я… – буркнул он, отворачивая от меня лицо с лиловыми фингалами под глазами. – Еще вопросы есть?
– Есть. Почему ты его не отоварил?
– Не твое дело.
– Кишка тонка?
– При чем тут кишка? Ты хоть знаешь, кто у него брат?
– Так он вроде сидит.
– А толку? Скажет, и здесь любого прирежут.
– Как это?
– Очень просто: финкой под ребра, и концов не найдешь.
– За что?
– Просто так… Не мешай! Хочешь языком трепать, иди к Тачанкину! – И он сердито кивнул на трибуну, где сидел и курил Григорий Маркович в своей знаменитой тюбетейке.
Заметив меня, Рудерман призывно похлопал ладонью по лавке рядом с собой.
– Хочешь, помирю вас? – предложил я.
– А ты что, с ним задружился уже? – с обидой поинтересовался Петька.
– Нет… Немного… Он у меня списывает.
– Это ничего не значит. Держись от него подальше – целее будешь!
– Как это – подальше, если мы сидим за одной партой?
– Не знаю. Я предупредил. Вали! Мне надо тренироваться…
Через полгода после нашего появления в секции Кузя начал делать такие успехи, что студенты-разрядники приходили посмотреть, как, раскрутившись в секторе, огороженном с трех сторон высокой сеткой, он зафигачивает диск на отметки, удивительные для новичка. Тачанкин потирал руки, мол, вот он, наш будущий призер, рекордсмен и чемпион, по нему просто плачет высшая ступень почета!
– Эх, – вздыхал тренер, – будь ты, парень, постарше и приди ко мне пораньше, мы бы с тобой в Мехико полетели, на Олимпиаду! А там водка из кактусов, текилой называется. Перед употреблением рекомендуется посолить и закусить лимончиком.
– Как коньяк? – со знанием дела уточнил я.
– Откуда такие познания, отрок? – удивился Григорий Маркович. – Не рановато ли?
Рыжий Нетто, директор вагона-ресторана, иногда по-соседски заходил в комнату Батуриных, держа в одной руке бутылку с пятью звездочками, а в другой – блюдце с тонко порезанным лимоном, и заявлял:
– Кто в обед не пьет коньяк, тот скотина и дурак!
– Кто с утра пивка не пьет, тот свинья и идиот! – подхватывал дядя Юра.
На этикетке принесенной бутылки всегда имелся прямоугольный синий штамп с плохо пропечатавшимися буквами. Алька из каждого рейса привозил домой бутерброды с икрой, семгой, окороком, копченой колбасой, сыром, подсохшим и слегка изогнувшимся. Угощал он соседей чуть подкисшим салатом оливье и лиловым, слежавшимся винегретом, вареными яйцами, располовиненными и политыми заветрившимся майонезом. Само собой – откупоренные бутылки вина, водки, даже коньяка…
– Посадят тебя, Алька! – предупреждала тетя Валя, уминая бутерброд с языком и запивая выдохшимся шампанским.
– Эх, Валентина Ильинична, в нашем деле главное – не наглеть. Недолив должен быть на грани математической погрешности. Ой, рука дрогнула. Тогда все будет тип-топ. А это… – он сверкнул золотым перстнем, указывая на яства, – отходы производства. Я же не виноват, что народ зажрался, закажет полменю и нос воротит – аппетит плохой…
– А мы в эвакуации из картофельных очисток и лебеды запеканку делали, – вздыхала Батурина, примериваясь к большому ломтю чуть позеленевшей буженины. – Очень вкусно!
– Ешь, мыслитель! – Нетто совал мне сардельку, сморщенную, как личико лилипута.
– Не хочу-у…
– Зря, мозг надо питать, а мышцы без усиленного кормления не накачаешь. Знаешь, как нашу сборную кормят? На убой! Покажи мускулатуру!
– Вот! – Я напрягал бицепс.
– Манная каша! – брезгливо констатировал директор вагона-ресторана.
