В начале каждого КВН на телеэкране под веселую песенку смешной мультяшный студент выжимает, как тяжелоатлет, толстые книги, нанизанные с двух сторон на больший карандаш. Но у нас в секции на гриф надевают и закрепляют замками не книги, а железные «блины» – по двадцать, десять и пять килограммов… Тэк-с, что мы имеем? Двадцатка, десятка и пятерка плюс гриф и замки – а это еще десять кило с гаком. Выходит – сорок пять с лишком. Многовато, не стоит рисковать, я благоразумно снял пятикилограммовые диски. Теперь нормалёк: в самый раз. Я улегся на специальный топчан, стоявший под снарядом, уперся лопатками, поерзал ладонями по мелкой насечке, сделанной на металле, чтобы руки не скользили во время жима, вздохнул, напружился, поднял штангу из стальных рогаток и сразу ощутил неимоверную тяжесть. И лишь тогда с отчетливым ужасом понял, что с самого начала забыл умножить вес «блинов» на два. А это с грифом и замками – страшно подумать! Ну, не идиот ли! Понимая, что через несколько мгновений просто уроню жуткий вес и расплющу себе грудь, я стал из последних сил сопротивляться, чтобы тяжесть по возможности легла, а не обрушилась на меня. Отчасти это удалось, но все равно неимоверный груз навалился на грудную клетку, вжимая меня в топчан. Не успев обрадоваться, я понял, что погиб: гриф все сильнее давил на меня, дышалось с трудом, а мускулы слабели, едва сдерживая нарастающую тяжесть. Вывернуться из-под штанги или сбросить ее с себя я не мог, сил не хватало. На ум пришел несчастный Портос, что погиб, заваленный глыбами после взрыва пещеры. Я захрипел, пытаясь добыть воздух из сплющенных легких, но ничего не получилось: лампу под потолком начал заволакивать серый туман, сердце стучало в висках, как пишущая машинка в школьной приемной. От нелепой мысли, что меня вот сейчас не станет, я запищал, словно раненая мышь.
«Так вот она какая, смерть!» – мелькнуло в исчезающем сознании.
И тут я услышал над собой отборную матерщину, с груди словно упал огромный камень, поток живительного воздуха ворвался в угасающий организм. Надо мной стоял могучий Чебатура и держал штангу на весу одной рукой. Его огромный бицепс, оплетенный набухшими венами, невероятно вздулся.
– Ты жив? Встать можешь?
Я попробовал и тут же без сил опустился на топчан, голова кружилась, а в глазах прыгали синие белки.
– Лежи уж, чудо в перьях!
Вскоре прибежала медсестра Галина Борисовна, потом примчался в облаке табачного дыма испуганный Тачанкин:
– Да что же это за наказание такое!
Меня ощупывали, теребили, спрашивали, где больно, и, убедившись, что я все-таки буду жить, потащили на рентген. Идти я мог, хотя грудь болела, а дышать было еще трудновато. В ближайшей поликлинике, через дорогу, на первом этаже пахло бабушкиными сердечными каплями, а люди стояли в регистратуру с такими лицами, точно вместо чая хлебнули каустика. Галина Борисовна вела меня за руку по коридору, бросая направо и налево волшебную фразу:
– Спортивная травма. Не исключен перелом мечевидного отростка!
С этим паролем нас без очереди пропустили в рентгеновский кабинет, открыв толстенную железную дверь. Врачиха, выслушав взволнованную скороговорку нашей медсестры, покачала головой, приказала снять майку, ощупала мои ребра и поставила меня к щиту с разметкой, потом уперла в грудь аппарат, который движется по штанге вверх и вниз, как перископ на подводной лодке «Пионер» в фильме «Тайна двух океанов». Еще она велела вдавить подбородок в специальную выемку, руки положить на бедра, а плечи прижать к агрегату. Потом ушла в соседнюю комнату с окошечком и крикнула оттуда:
– Вздохнуть! И не дышать, не дышать…
Аппарат застрекотал и защелкал.
– Можно одеваться! Ждите в коридоре.
Через полчаса врачиха вынесла, держа на деревянных бельевых прищепках, влажный еще снимок, белевший мутными полосками моих несчастных костей. Кстати, каким-то непонятным образом на таких снимках, обрезав их по кругу, записывают зарубежных певцов, и называется это «музыка на ребрах», можно поставить такую «пластинку» на проигрыватель и слушать, скажем, Битлов или блатные песенки:
Галина Борисовна с докторшей подошли к окну и стали на просвет внимательно разглядывать фотографию моего пострадавшего скелета, обмениваясь непонятными словами: медработники специально говорят по-латыни, чтобы заранее не пугать диагнозом мнительных пациентов. Например, от Санятки до последнего скрывали, что у него рак, хотя он весь уже высох и пожелтел, как канифоль.
– Иди погуляй! – махнула мне рукой медсестра.
