Сбоку от поликлиники, в глубине, спрятался двухэтажный кирпичный дом. Летом его почти не видно за густой старой сиренью. В мае, направляясь в изостудию, я специально делаю крюк, чтобы полюбоваться цветущими кустами. Кажется, в огромную лужу бросили кусок карбида размером с торт, а потом добавили еще кило марганцовки, и на пол-улицы вспухла роскошная бело-лиловая пена. Однажды я решил запечатлеть эту красоту, пришел с альбомом и акварельными красками, налил в майонезную банку воды, устроился на пне от древней липы и принялся за работу. И что вы думаете? Ни черта не вышло. Постоянно кто-то останавливался за спиной, сопел, цыкал через зуб, а то и бурчал: «Мазня какая-то!» Я разозлился, вырвал из альбома испачканный лист и пошел домой.
К концу октября прекрасная сирень превратилась в корявые ревматические стволы с последними мерзлыми листьями и неряшливыми ржавыми охвостьями, оставшимися от роскошных султанов. Дом с горящими окнами виден теперь как на ладони, в просвете между шторами можно даже различить голубой трепет телеэкранов. Нынче ящики почти в каждой квартире, а семь лет назад мы бегали смотреть мультики к богатым Коровяковым, они первыми в общежитии обзавелись «Рекордом», и нас, как маленьких идиотов, заставляли хлопать, мол, без аплодисментов передача не начнется. И ведь били в ладоши, да еще как! Тогда Коровяков-старший, большой шутник, глянув в газету с программой передач, снимал трубку черного домашнего телефона и говорил:
– Это Шаболовка? Дети готовы. Начинайте!
И начиналось: «Выста-Бура, выста-Бура, Бура-Буратино!»
Морячок указал крайнее окно справа на втором этаже:
– Там!
– Может, шландрается где-нибудь? – засомневался я: мне затея не нравилась с самого начала.
– Дома отсиживается. Его на футболе подковали, – покачал головой верзила.
– Ты-то откуда знаешь? – спросил Сталин.
– Так я на воротах стоял, – ухмыльнулся здоровяк.
– Зовите гада, ёпт!
Серый нашел под ногами камешек и метко кинул в стекло, звякнувшее в ответ. Взметнулась голубая занавеска, между геранью и столетником возникла рожа Батона, он с тревогой вглядывался в наружную темноту, но ему из освещенной комнаты почти ничего не было видно. Сталин вышел из тени, шагнул к деревянному столбу с фонарем под жестяной шляпой. К изоляторам, напоминающим гирьки, сделанные из белого фаянса, тянулись два провисших провода. Санёк ласково поманил Булкина рукой. Вскоре из двери, прихрамывая и на ходу застегивая байковую курту, вышел мой обидчик. Узнав меня, он сразу погрустнел и виновато, как пес, сожравший неположенный продукт, подгреб к нам и встал на безопасном расстоянии, выжидательно улыбаясь.
– Приветик, пацаны!
– Приветик… – Мой суровый одноклассник, ничего не объясняя, шагнул к нему и съездил по роже сначала с правой, а потом с левой.
– Сталин, за что, в натуре? – захныкал Булкин, явно понимая, в чем тут дело.
– Не въезжает? – ухмыльнулся Корень и могучим ударом в челюсть сбил с ног непонятливого тупака, а Серый с разбега въехал лежачему уставным ботинком под ребра, да так, что тот взвизгнул от боли и покатился по земле. Здоровяк хотел пустить в дело свои убийственные бутсы, но морячок его остановил:
– Хвати нам калек, корефан, не надо!
– Вставай! – приказал Сталин. – Нечего тут нам ваньку валять! Мы тебя еще и не били по-настоящему, ёпт!
Булкин нехотя, осторожно поднялся, одной рукой он держался за бок, другой отряхивался, опасливо ожидая нового нападения. Особого потрясения я в нем не заметил, очевидно, привык не только сам бить, но и получать сдачи.
– Дошло, за что? – участливо спросил мой друг.
– Понял, понял, не дурак…
– Еще раз Юрана тронешь – урою, усек?
– Усек, усек… Я же не знал…
– Теперь знаешь. А что ты там про меня говорил?
– Ничего не говорил. – Булкин с затравленной ненавистью глянул на меня.
– А ты, Полуяк, что стоишь как засватанный? Ну-ка врежь ему, ёпт! – приказал мой суровый сосед по парте.
– Хватит, он свое огрёб… – пробормотал я, чувствуя странное смешение чувств: мстительный восторг в сердце, торжествующую дрожь в теле и боязнь, что мстительный Булкин не простит, если я подниму на него руку.
– Врежь, тебе сказали! Не очкуй!
Делать нечего, я сжал кулаки, подошел к сникшему Батону, размахнулся, как говорится, на рубль, а ударил на копейку, но под дых. Парень сделал вид, что ему невыносимо больно, нечем дышать, согнулся пополам, но успел вместо благодарности злобно зыркнуть на меня, мол, мы еще встретимся в темном переулке.
– Деньги Юрану верни! – приказал Сталин, когда наказанный отдышался.
– Нету… – прерывисто ответил тот. – Курева купил.
– У матери возьми!
– Нету. Завтра только пособие принесут.
– Как она?
– Никак. Не берут ее больше в ЛТП. Отказываются.
– Сколько осталось на кармане?
– Полтос.
– Врешь!
– Зуб даю!
– Давай!
– Что? – испугался Булкин, прикрывая челюсть.
– Полтинник.
– Вот… не вру… – и он вынул монету.
– И курево гони!
– На… – Батон протянул «Шипку», едва начатую.
– А теперь вали! – приказал наш вожак, закуривая сам и угощая друзей.
