«Неужели Ивана возьмут в плен? – страдал я со вторника по пятницу. – Будут пытать, глумиться или, того хуже, нагонят фашистских преступников в белых халатах и разберутся, как и почему этот русский богатырь способен летать. И тогда над СССР понесутся тысячи фрицев с гранатами, автоматами, фаустпатронами…»
Слава богу, мне в отличие от Ивана удалось вызвать в себе состояние заветной легкости. Взмыв, я стремглав помчался к родному общежитию. Чудо? Почему же? С раннего детства мне снилось, как я летаю. Ощущения были настолько реальными, что я чувствовал щекочущую тяжесть в паху, будто на американских горках в Парке имени Горького, осязал, как встречный воздух холодит лицо и ерошит волосы, а ветер свистит в ушах. Я видел с высоты наши маленькие дома и Казанку, похожую сверху на игрушечную железную дорогу, выложенную в «Детском мире» между колоннами в центре зала… Когда я о своих ночных полетах поведал Лиде, она улыбнулась, мол, растешь, сынок. И только? Нет, нет, я уверен, если такое снится постоянно и не только мне, но миллионам мальчиков и девочек, значит, люди когда-то все-таки умели летать и, следовательно, снова смогут подняться в воздух, как гвардеец Иван Силин.
Вырвавшись из лап преследователей, я взмыл вверх, расхохотался, как оперный злодей, расстегнул ширинку и пустил на своих преследователей обидную струю, искрящуюся в лунном свете. Зачем? А потому что:
Сделав дело, я промчался над Балакиревским переулком, скользнул в чердачное окно и там, внутри, под низкой крышей, присел на связку старых «Огоньков», чтобы прийти в себя. Воркующий ропот сонных голубей успокоил меня. Погони я не боялся. На чердаке всегда сушится белье, а за простынями, пододеяльниками, наволочками, развешенными на веревках, обнаружить беглеца невозможно. Да и откуда они могут знать, где я живу? Теперь главное – незаметно выйти, прошмыгнуть тесный третий этаж и спуститься к нам, на второй. Дело в том, что детям запрещено ходить на чердак, они там начинают носиться, играть в прятки, поднимают вековую пыль и пачкают свежие постирушки. Приоткрыв дверь, я осторожно двинулся в опасный путь и сразу же наткнулся на курящую Эмму Герхардовну. Она была в своем вечном байковом халате, похожем на облезлого верблюда, череп едва прикрывали редкие кудряшки светло-сиреневого цвета. Поговаривали, старуха красит волосы сильно разведенными канцелярскими чернилами. В левой руке на отлете соседка держала дымящуюся папиросу, а правой перебирала колоду карт, да так ловко, что не уследишь.
– Ты что там-м дел-лал, сорванец-ц? – спросила она с неподражаемым латышским акцентом.
– Мама просила проверить, высохло ли белье… – нашелся я.
– Ну и как?
– Нет еще.
– Э-то пот-тому что сырая погод-да… Ид-ди-и!
Я радостно помчался вниз, влетел в нашу комнату. О здравствуй, родной кров! Родители вернулись: Лида накрывала стол к ужину, отец уткнулся в телевизор – шел обещанный футбол. Маман вскинулась на шум в прихожей.
– Ты где болтался? – строго спросила она.
– Да так… Ухо рисовал.
– Какое еще ухо?
– Гипсовое.
– А где же твоя куртка, сынок?
– Забыл… в Доме пионеров.
– А голову ты там не забыл? – не отрываясь от экрана, взревел отец.
– Как же ты шел по холоду, Юраша? И так все время болеешь.
– Там тепло…
– Ага, с носу потекло.
– Давай я сбегаю за курткой!
– Не надо, поздно уже… Никуда она не денется. Там же метка…
Это была катастрофа. В магазинах выбор одежды невелик, и среди сотен пальто, которые каждое утро в школе цепляем без всяких номерков на железные вешалки, попадаются одинаковые по цвету, фасону, размеру, они отличаются только износом. Раньше постоянно случалась путаница, когда из гардероба забирали чужие вещи. Ошибка обнаруживалась не сразу, порой растяпа добирался до дома и доставал из кармана чужой ключ, никак не влезающий в скважину замка. Тогда Морковка велела всем родителям обеспечить на подкладке метку с именем и фамилией учащегося ребенка. К моей куртке с изнанки под воротником Лида старательно пришила кусочек белой тесемки, а на нем химическим карандашом написала:
Теперь оставалось сидеть и ждать прихода милиции.
– Попался, гаденыш! – Мощная рука приподняла меня за шиворот над землей и тряхнула, как мешок с рухлядью. – Смотрите-ка, из куртки хотел выскочить, змееныш! Не выйдет… Вот черт!
– Что такое, Костя? – услышал я знакомый голос Ипатова, прокуренный и задыхающийся.
– Да в какую-то дрянь из-за этого паразита вляпался!
– Под ноги надо смотреть!
– Да тут ни черта не видно! Чтоб тебя! – И я получил такую затрещину, что шапка слетела с моей головы, в ушах зазвенело, а из глаз посыпались искры.
– Погоди, лейтенант, не бей его! Ребенок все-таки…
– У меня таких детей полвзвода. И все в самоволку норовят.
– Но ты же их по-другому воспитываешь?
– Приходится. Устав не велит. А так бы иной раз и дал между глаз, чтобы уши отклеились!
– Я больше не буду-у-у… – на всякий случай пискнул я.
– Слышь, Павел Назарович, голос подал, крысенок!
