– Значит, вот ты какой, налетчик! – Меня ослепил свет карманного фонарика, пришлось зажмуриться. – Откуда вы только беретесь? Погоди-ка, от него водкой пахнет или мне кажется?
– Не пойму… – Костя приблизил к моему лицу шумно дышащий нос. – На ацетон похоже. А вот я, кажется, здорово вляпался…
От лейтенанта разило ядовитым одеколоном, таким парикмахеры внезапно, даже не спросив, «освежают» клиентов из пульверизатора с оранжевой резиновой грушей.
– Ладно, разберемся… Держи крепче, а то уйдет! – распорядился бывший директор. – Дай-ка мне его сумку! Вот так – хорошо. А с виду и не скажешь, что шпана.
– Хулиганье теперь всякое попадается. Приходит призывник, мамин сынок из профессорской семьи, а матерится как грузчик.
– Бывает, сталкивался: на вид ангелок, а на самом деле матерый наводчик.
– Что с ним делать-то будем, Павел Назарович?
– Сначала к нам отведем. Пусть полюбуется на дело рук своих, архаровец. Поговорим с ним по-мужски, вопросы зададим.
– Правильно! Он же не один был.
– Спросим: кто таков, откуда? Может, все-таки не из нашей школы…
– Ты зачем окна бил, вредитель? – снова тряхнул меня пахучий лейтенант. – Двоек, что ли, нахватал? Училке мстишь?
– Я… я… без троек… учусь… – пролепетал я, отворачиваясь, чтобы не дышать на них той гадостью, что пришлось пить.
– А вот врать старшим не надо! – Костя пнул меня коленом.
– Где шапка-то его? – завертел головой Ипатов. – Простудится еще…
– Вон валяется… Я сейчас принесу…
– Ты его лучше держи! – Бывший директор шагнул в сторону и, кряхтя, поднял мою ушанку, распластавшуюся на земле, будто дохлая ворона, и нахлобучил на меня.
– А потом? – спросил Костя.
– Милицию вызовем и сдадим с рук на руки. То-то Антонов обрадуется.
– Павел Назарович, пока будем ждать наряд, сеанс начнется. Я и так еле к вам вырвался. Теперь до самого парада буду в казарме как пришитый сидеть.
– Ничего, они быстро приедут.
– Я больше не бу-у-уду… – словно издалека донесся мой жалобный голосок, какой-то совершенно детсадовский.
– Это ты брось, щенок! Поздно скулить. Отвечать будешь по всей строгости закона! – злорадно хохотнул пахучий лейтенант, он почти нес меня за шиворот к крыльцу, и я едва касался ногами земли, точно кукла-марионетка Гурвинек.
– Костя, пусть уж сам идет, – посоветовал Ипатов. – Оторвешь воротник – его еще и отец вдобавок выпорет.
– Ничего, мне не тяжело. Зато не вырвется – точки опоры нет.
– Отец-то у тебя есть? – поинтересовался Ипатов.
– Есть.
– Это хорошо. Мы с ним еще побеседуем про то, как он сына воспитывает. Фамилия?
– Ы-ы-ы-ы… – заплакал я, представляя себе, как Тимофеич одним кавалерийским рывком выдергивает из брючных лямок ремень.
– Глаза ребенку не выстегай! – благим матом кричит Лида.
– Москва слезам не верит! – хохотнул Костя. – Нет у него, Павел Назарович, фамилии. Найденыш. Сын полка. Ничего, мы про тебя все узнаем! Вот и пришли…
– Ноги хорошенько вытри! – приказал Ипатов.
– Вытирай ноги, зараза!
– Костя, это я тебе сказал!
– Ага, так точно, сейчас. Вот уж вляпался так вляпался…
Он остался у крыльца, очищая с помощью жухлой травы и скребка, врытого в землю, подошву от прилипшей дряни. Бывший директор, перехватив мой воротник, потащил меня вверх по ступенькам, открыл дверь и втолкнул в теплую прихожую. Там кроме рогатой вешалки, почти не видной под свисающими пальто, стояла кадка с большим фикусом, и земля в ней была сплошь покрыта ворсистым слоем спитого чая. Бабушка Маня точно так же удобряет свои комнатные кустики. На чугунной батарее, под серо-крапчатым подоконником (такие у нас по всей школе), сохли черные войлочные ботики. Но больше всего меня удивили самодельные полки, сгибающиеся под грузом собраний сочинений: в глаза бросились оранжевые корешки Майна Рида, темно-серые Жюля Верна, зеленые Фенимора Купера… Наверное, от ужаса и безысходности я стал сверхнаблюдательным, как индеец. С кухни тянуло щами из свежей капусты да еще чем-то сдобным: похоже, в духовку посадили кекс. У порога нас встретила хозяйка – дородная седая женщина в круглых очках, на ней было темное платье с белым кружевным воротником, на груди – камея, а плечи покрыты оренбургским платком.
– Слава богу, а то ведь как пропали! Я уже по 02 собиралась звонить. Постой, Павел Назарович, почему ты без пальто выскочил?! Простудишься – сляжешь! Опять хочешь осложнение на сердце получить! Я же просила тебя, кричала вдогонку…
– Не знаю, не слышал, прости, милая, прости…
«Милая»… Сколько живу, но не помню, чтобы отец хоть разок так обратился к Лиде.
Только теперь я заметил, что бывший директор стоит в легких домашних брюках, тапочках на босу ногу и палевом кабинетном пиджаке, расшитом коричневым шнуром, наподобие гусарского мундира. Я видел такие пижонские прикиды, когда мы с Лидой ходили в двухэтажный магазин «Одежда» возле Немецкого рынка, смотрел и удивлялся, кто же покупает эти излишества за 54 рубля, чтобы просто расхаживать по дому? Теперь ясно кто…
С морозца, потирая руки, в прихожую вбежал лейтенант:
