– Ну вот, Вера Семеновна, а вы говорили: не догоним! Взяли тепленьким! – гордо объявил он и несколько раз мотнул меня, дернув за воротник, так на рынке перед покупателем трясут вязанкой сухих грибов.
Я искоса рассмотрел своего тирана: коренастый молодой мужик с крепким румяным лицом, вздернутым носом и сердитыми пшеничными бровями, прическа по-военному короткая, вдоль аккуратной кромки волос на загорелой шее видна полоска белой кожи. Костюм штатский, двубортный, а ботинки уставные с рантом, как у дяди Юры. И запах! Посетители парикмахерских делятся на два типа: одни в ужасе отталкивают руку мастера, внезапно начавшего опылять их из пульверизатора, а вторые (солдафон явно из их числа) блаженствуют в удушливом облаке. Всхлипнув, я ощутил злую радость оттого, что к ядреному одеколону примешалось теперь еще что-то гадостное.
– Вижу, Костя, вижу, не слепая, – сдержанно кивнула она и повернулась к мужу: – Ты, Павел Назарович, тоже бегал?
– Да нет же.
– А почему тогда за сердце держишься?
– По привычке…
– Ви-ика… – накапай отцу лекарства! Быстрее! – крикнула жена в комнаты.
– Не надо же! – нахмурился бывший директор.
– Надо. – Хозяйка шагнула ко мне. – Вот ты, значит, каков?
Я как можно ниже опустил голову, показывая глубокое раскаяние, но она двумя пальцами вздернула мое лицо к свету лампы, свисавшей с потолка.
– Осторожно, Вера Семеновна, может быть, он кусачий, – ухмыльнулся Костя.
– Не похоже. Кажется, мальчик нетрезв…
– Вы тоже унюхали?
– Да, почувствовала… – кивнула она и как-то странно посмотрела на моего врага.
В прихожую тем временем проник острый запах валерьянки, а следом вошла дочь Ипатовых. Я несколько раз видел, как она торопилась через школьный двор, видимо, в институт с портфельчиком и черной тубой в руках. Домой ее до недавнего времени провожал кучерявый смешливый стиляга в узких брючках. Девушка была похожа на мать, такая же крупная, выпуклая, с круглым серьезным лицом, но глаза… глаза другие – беспомощные. На ней было красивое темно-вишневое платье, янтарные бусы, а губы накрашены. Значит, наш налет застал Вику, когда она готовилась к выходу. А Костя, в белой рубахе и клетчатом галстуке, получается, – новый кавалер. Девушка принесла на блюдце граненую рюмку со светло-коричневой жидкостью.
– Лучше бы на сахар накапала!
– Тебе нельзя сахар…
– Вика, мы опаздываем! – Лейтенант постучал пальцем по часам.
– Тут идти пять минут… – Она поморщилась, глядя, как отец пьет лекарство.
– Б-р-р… Да, дети мои, идите, а то билеты пропадут.
– На улице холодно? – спросила дочь.
– Противно. Переходим на зимнюю форму, – доложил Костя и хотел снять с вешалки мерлушковую шубку. – Ваши соболя, мамзель!
– Погодите! Сначала, Павел Назарович, ты вызови наряд! – распорядилась жена. – Мало ли что!
– Лучше я Антонову позвоню. Он сейчас плотно нашей школой занимается. Дожили: на особом контроле райотдела!
– Из-за Плешанова? – спросила Вика.
– А из-за кого же?
– Как он?
– Хуже некуда. Изуродовали парня, да и отец его такую бурную деятельность развил! Всех на ноги поднял.
– Но кого-то уже поймали, ты говорил… – Дочь вскинула тонкие полукружья бровей, как циркулем проведенные.
– А что толку! Молчит или врет, мол, случайная ссора. Но так не бывает. Караулили и били по предварительному сговору, хотя домыслы к делу не подошьешь… – Бывший директор пожал покатыми плечами и, доверив мой воротник пахучему Косте, ушел звонить.
Ему даже в голову не приходило, что незадачливый налетчик, попавший к ним в плен, знает тайну нападения на Левку: кто, почему, за что… А чем моя участь теперь лучше плешановской? Ничем. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, я продолжал рассматривать книги на полках: вот бесконечный розовый Вальтер Скотт, вот серый Джек Лондон, вот многотомная бордовая история 19 века… Из комнат донеслось пощелкивание вращающегося телефонного диска – так в неполные четырнадцать лет и кончается жизнь…
– Не делай только вид, что тебя интересуют книги! – одернула меня Вера Семеновна. – Не понимаешь, кто ты такой после всего, что натворил?
– Понимаю…
– Ну и кто же?
– Луддит.
– Кто-кто-о-о? – не понял мой враг и беспомощно посмотрел на Вику.
– Я тебе потом объясню, – поморщилась она и подалась ко мне. – Ты откуда такие слова знаешь, маленький негодяй?
– Из учебника.
Мать и дочь переглянулись, потом уставились на меня, как на кролика с тремя ушами. В комнатах забили часы, видимо, большие, напольные, так как от ударов дрогнули стекла в узком окне прихожей.
– Надо идти! – встрепенулся Костя.
– Успеем, – ответила Вика.
Вернулся озабоченный Ипатов и доложил:
– Занято. Воспитывает, наверное, кого-то по телефону или, наоборот, с него начальство стружку снимает. Через пять минут снова наберу. Ну что – молчит махновец?
– Нет, он не махновец. Папа, ты ни за что не догадаешься, кого вы поймали!
– Кого же?
– Луддита.
– Это кто же такое сказал?
– Он и сказал.
– Оч-чень интересно!
Все трое с удивлением на меня посмотрели.
– Значит, говоришь, отличник?
– Нет, хорошист.
– В каком классе учишься?
– В седьмом, – брякнул я и прикусил язык.
