– Заставили. Я возвращался из студии, они меня подкараулили, ну и…
– В плен, что ли, взяли? – хохотнул Костя.
– Вроде того…
– А вместо пыток пить и курить заставили? – усмехнулась Вера Семеновна.
– Ну, да… Я не хотел…
– Зачем ты лжешь, Юра? Тебе не идет… – покачала головой Вика. – Нельзя обманывать!
– Хорошо, допустим, ты их не знаешь… Познакомились на улице… Пошли дальше вместе… Разговаривали?
– Угу…
– И как они друг к другу обращались – по именам, фамилиям, кличкам?
– По кличкам… – выдавил я из себя, чувствуя западню.
– Хорошо. Назови эти клички!
– Не запомнил.
– Может, их звали Трус, Балбес и Бывалый? – усмехнулся лейтенант.
– Не помню, я плохо алкоголь переношу…
– Вот оно как! Очень интересно… – вздохнул Ипатов и быстро спросил: – А как твоя кличка?
– Шаляпин.
– И где же ты такую странную кличку получил?
– В пионерском лагере «Дружба».
– Интересно. А хулиганы как тебя величали?
– Юран.
– Выходит, вы раньше были знакомы?
– Нет, они просто спросили, как меня зовут.
– Выкрутился. Ну просто налим какой-то! – воскликнул Костя.
– По-моему, ты был знаком с ними раньше. Говори правду!
– Честно – нет! – ответил я, но голос меня выдал.
– Не умеешь ты врать. Слава богу, еще не научился. А кто главарь банды, не ты ли?
– Да вы что! – отшатнулся я.
– Напрасно удивляешься, – вмешалась Вера Семеновна. – У меня в практике был случай: днем ударник труда, передовик, студент-заочник, а ночью – заправила шайки насильников.
– Не-ет, не я…
– Верю. Вот сейчас не соврал, – кивнул бывший директор. – Теперь я знаю, какое у тебя выражение глаз, когда ты говоришь правду. Кто закоперщик?
– Говорю вам, тот, здоровый парень! – замахал руками лейтенант.
– Не факт, Костя! Кому куда бежать показывал щуплый. Как его кличка?
– Не помню…
– А теперь снова врешь! Давай договоримся так: ты рассказываешь, кто втянул тебя в это преступление, и я тебя отпускаю. Совсем. О том, что ты был среди этих негодяев, никто никогда не узнает.
– Не могу…
– Чепуха! Это не военная тайна, а ты не Мальчиш-Кибальчиш. Скажи и шагай домой!
В ответ я заплакал. Все терпеливо ждали, когда у меня кончатся слезы, чтобы продолжить допрос. Но тут зазвонил черный телефон на ломберном столике. Бывший директор особенным, начальственным, движением снял трубку и, чуть кривя рот, произнес:
– Ипатов слушает… А-а, Иван Григорьевич. Да, разыскивал вас, разыскивал! Есть серьезный разговор! Не могли бы вы ко мне приехать? Не пожалеете! – Он строго посмотрел на меня. – …Запарка? Я вас очень прошу. Тут есть для вас кое-что интересное… Через полчасика? Жду! А Вера Семеновна как раз ваш любимый кекс испекла!
Павел Назарович положил трубку на рычажки и повернулся ко мне.
– Ну, вот что, Юра, у тебя полчаса на размышления, даже меньше. Потом будет поздно. И спрашивать тебя будут уже совсем по-другому.
– Ну и дурак же ты, братец! Куртку застегни – окоченеешь! – сказал Костя, закрыл и запер снаружи дверь.
Я сел на табурет, зажмурился и живо вообразил, как приедет Антонов: сначала за окном послышится тарахтенье мотоцикла, потом раздастся дребезжащий звонок в дверь, донесется из передней топот и глухой разговор, понятно о чем. Затем жених выведет меня, держа за воротник, в прихожую:
– Вот, полюбуйтесь, взяли на месте преступления!
– Полуяков? – удивится участковый и снимет фуражку. – Вот уж не ожидал. За что задержан?
– Бил в школе стекла, – с готовностью сообщит Ипатов.
– В чулане окно раскокал, – уточнит пахучий лейтенант. – И на втором этаже в основном здании тоже.
– Разберемся. Свидетели есть?
– Мы с Павлом Назаровичем всё видели, мы же и обезвредили, – доложит Костя.
– Один был или с сообщниками?
– Четверо их орудовало.
– Выходит, в составе банды?
– Так точно.
– Имена подельников?
– Не разглашает.
– Эге, Полуяков, да ты в несознанку пошел? – нахмурится капитан.
– Молчит, как партизан в гестапо.
– Напрасно, это усугубляет вину.
– Иван Григорьевич, я, как адвокат со стажем, ему сто раз это объясняла. Отказывается сотрудничать со следствием.
– Разрешите посмотреть ущерб?
– Конечно, конечно… – и она поведет участкового в подсобку.
– Юра, у тебя остается последняя возможность, – воспользовавшись его отсутствием, предупредит бывший директор. – Одумайся!
– Не могу… – отвечу я, всхлипывая.
– Пойми, ты выгораживаешь своих мнимых дружков, втянувших тебя в грязные дела, а на тебя им наплевать, они отпетые хулиганы и в любом случае плохо кончат. А ты, хорошист, общественник, будущий художник, мальчик, читающий взрослую книжку про Делакруа, навек очернишь свою репутацию! Ты хочешь вступить в комсомол?
– Хочу.
– Сознайся и назови соучастников!
– Меня все равно теперь уже не примут…
Тут вернется Антонов, на ходу записывая что-то в книжечку.
– Поехали, Полуяков! Не думал, что снова повезу тебя на мотоцикле, но теперь уже как задержанного…
– Иван Григорьевич, а что ему за это будет? – спросит сердобольная Вика.
– Ну, ущерб незначительный…
– Там еще стекло в девчачьей уборной вдребезги! – наябедничает Костя.
– Я это учитываю. Хулиганство мелкое, но неприятности подростка ожидают крупные.
