– Ага, сейчас доложу. – Лейтенант залпом допил чай и промокнул рот тисненой бумажной салфеткой. – Роман можно написать. Но кто же такое напечатает? Это тебе, дурачок, не «Исправленному верить». У нас во взводе служили два бойца, друганы не разлей вода. Один, Федя Парамонов из Калуги, – спокойный, дисциплинированный, но, как говорится, не орел. Второй – Коля Рябоконь из Армавира, парень – порох, чуть что – взрывался. С ним старались лишний раз не связываться. Если бы не дикий характер, был бы отличником боевой и политической подготовки. А тут еще донесли из дому, что его подружка, считай, невеста, загуляла, завела себе хахаля.
– Зачем же с такими связываться? – удивилась Вика.
– Разное бывает… – вздохнул жених и продолжил рассказ: – Колька, узнав, совсем с катушек слетел, пошел с Федькой в увольнение да в местном клубе на каком-то парне зло-то и сорвал, шарахнул табуреткой по башке, того в больницу увезли. Парамонов их разнимал, а лампу еще в начале махалова разбили, дрались в темноте, и понять, кто кого бьет, невозможно. Рыбаку во мраке что ерши, что раки. Вызвали милицию, и всех повязали. А пока они в КПЗ сидели, Рябоконь упросил Парамонова вину на себя взять. Временно.
– Как это – временно? – пожала плечами Вера Семеновна. – Уточните!
– Запросто! Накануне Колька на полигоне так отстрелялся, что начальник училища его обнял и наградил внеочередным отпуском, хотя замполит, въедливый мужик, был против. Но в армии у нас единоначалие. Рябоконь побожился, то есть дал честное комсомольское, что смотается на побывку, приведет в чувство невесту, отвадит соперника, а потом вернется и явится с повинной. Если же отпуск сорвется, ему хоть в петлю от разных мыслей лезь. Федька скрепя сердце согласился. Чего только ради дружбы не сделаешь! Так и записали, и по протоколу получалось теперь, что Парамон дрался, а Рябоконь, наоборот, разнимал. Короче, Федора до выяснения закрыли, а Колька убыл в отпуск.
– Но это же несправедливо! – воскликнула Вика.
– Типичный самооговор, – кивнула Вера Семеновна.
– Ну и какова мораль сей басни? – спросил Павел Назарович.
– Айн момент… Приехал шебутной Колька в Армавир, узнал, что невеста к хахалю окончательно перебралась, схватил топор и побежал разбираться, мол, выходи, кобель, по-мужски поговорим! А тот, не будь дурак, вышел с ружьем и положил отпускника из двух стволов замертво…
– Хватит вам ребенка пугать! – возмутилась Вика.
– Я не стращаю, а настоящую жизнь рассказываю.
– Конец скоро? – спросил Ипатов.
– Так точно! Парамон, как узнал про гибель друга, сразу на попятную пошел. Мол, оговорил себя по просьбе убиенного. Но суд решил, что Федька просто свою вину на мертвого перепихивает, пользуясь такой трагической оказией. Прокурор парня разными ехидными вопросами запутывал и с толку сбивал. С защитником Федьке не повезло: ни рыба ни мясо. Извиняюсь, Вера Семеновна!
– В семье не без урода. А вы были на процессе, Константин?
– Нас всех туда замполит привел в воспитательных целях, чтобы слушали и выводы делали. Короче, впаяли парню пять лет, так как пострадавший стал инвалидом на всю голову…
– Тяжкий вред здоровью. Могли и больше дать. А если бы потерпевший, не дай бог, умер… Высшая мера. Бывало и такое.
– Нет, оклемался он, даже признался потом, что сам первый полез. А толку? Закон у нас что дышло… – подытожил лейтенант.
– Ну, это вы, Константин Кузьмич, напрасно, – нахмурилась Вера Семеновна. – Закон суров, но это закон!
– Да, невеселый случай, – кивнул бывший директор.
Мы посидели молча. Я исподтишка, чтобы отвлечься от мрачных предчувствий, оглядывал «залу» и, к своему удивлению, нигде не обнаружил накомодных слоников – мал мала меньше… У нас в общежитии в каждой комнате непременно есть беломраморный караванчик, бредущий по ажурным салфеткам. А еще я подивился большому ворсистому паласу, расстеленному прямо на полу, хотя у всех нормальных людей, включая нас, ковры висят на стенах. Я сам с раннего детства, просыпаясь поутру, видел справа яркий коврик, изображавший трех котят, играющих в шахматы. Это же сколько надо зарабатывать, чтобы топтать (с меня ботинки так и не сняли!) грязными подошвами дорогущие изделия, которые если и покупают, то отказывая себе во всем! Вдруг тяжело и гулко забили напольные часы в старинном футляре из красного дерева – размером с подростковый гроб.
– Ну, Юра, ты все понял?
– Да.
– Скажи нам честно, ты ведь был не один?
– Один.
– Ну что ты врешь, как сивый мерин! – вскочил возмущенный Костя. – Вас было четверо. Я же видел, кто куда побежал. Ты-то чего вернулся?
– Там решетку поставили.
– Есть же на свете хорошие люди! Кстати, Павел Назарович, надо Норкиной сказать, что справа от ворот дырка. Через нее этот юркий ушел.
– Скажем. У меня и с ней, и с Осотиной серьезный разговор будет. – Бывший директор со значением посмотрел на меня исподлобья. – Ну что, Юра Полуяков, теперь самое время признаться, с кем ты был, кто тебя втянул в это грязное дело? От тебя пахло алкоголем. С кем употреблял, с кем явился сюда?
– Я их не знаю…
– Зачем же ты с ними пошел?
