И я отправился обратно, дождавшись, пока вернутся те, кто переводил Дубинина. Они сделали всё, как надо. Кинули его к пятерым уголовникам, сидящим за разбой и убийства, пусть не «законникам», но уже озаботившихся набиванием на спины первого купола. Те внимательно выслушали пояснения дежурного и выразили свою озабоченность дальнейшей судьбой насильника малолетки. Да и с тюремным «радио» у нас всё в порядке. Да уж, начнётся у гражданина Дубинина теперь новая интересная жизнь. Скуку как рукой снимет. Не до адвокатов, «грева» и «подгонов» будет. И мысли о похоти пропадут. Теперь ему наоборот, похоть станет чуждым отрицательным явлением, не пустить которое в себя придётся буквально, зажимая природные отверстия ладонями. Если повезёт, до этого не дойдёт, но кто их там знает?
Поживём — увидим.
А когда дверь за мной закрылась, я вытащил наручники и спросил Кузнецова:
— Вы по какому вопросу так беспокоитесь? Что-то нужно?
— Да. Я хочу с вами поговорить. Вы же любите говорить с такими, как я, на отвлечённые темы? Вот я и решил, что вам сейчас необходимо со мной поговорить.
— И не угадали. Я собирался как раз пойти на законные выходные и заняться абсолютно другими делами.
— Это вы просто ещё не поняли, что на самом деле хотите говорить. Это скоро прояснится.
— Интересно. Таких заявлений я ещё никогда в свой адрес не слышал. Вы или очень смелый, или самонадеянно глупый. В любом случае, не поймите превратно, я должен для собственной безопасности пристегнуть вас к табурету. На первый случай. Всё-таки, вы — убийца. И вам теперь терять нечего. А мне пока рано.
— Вы зря опасаетесь. Если вы читали моё дело, то знаете, что я, после того, как меня взяли за убийство последнего ребёнка, который, кстати, выжил, не зная ещё об этом, сам дал все признательные показания по всем эпизодам. И продолжать заниматься тем, что делал, далее не собираюсь. Если вы ещё обратили внимание, то моя специальность именно дети. Вы мне не интересны. Ваша жизнь абсолютно обыденна, она никак не повлияет ни на один процесс. Вернее, очень точечно, на уровне вашей же колонии. У вас тут, к счастью, очень простые люди. Без загибов и хитрых переплетений…
— Не понимаю, о чём вы, но разговора не будет, если…
— Хорошо. Делайте, как считаете нужным, но я уверяю вас, я не сдвинулся бы с места в любом случае. Вы мне интересны именно живым и невредимым. В вас я чувствую очень неординарный ум. Может, я смогу направить его на правильный настрой.
— Не кажется ли вам, простите, как вас? — запамятовал я его имя, пока пристёгивал «браслетами», а он любезно подсказал. — Так вот, Олег Адамович, не кажется ли вам, что вы сами себе противоречите, говоря сначала, что я вам не интересен, а потом наоборот.
— Вы не поняли. Неинтересны вы мне в плане ваших будущих поступков в глобальном смысле. А в обыденном, как раз наоборот. Очень вы нетривиально себя ведёте. Только сами не видите, куда же вам прилагать направление ваших поступков, чтобы перестать в них сомневаться.
— И что же за такой глобальный смысл?
— Об этом мы побеседуем в своё время. Уверяю, вы вновь захотите меня увидеть.
— Ну а в обыденном? Что вас так во мне заинтересовало?
— Вы неравнодушны к своим подопечным. Есть в вас такой недостаток, — усмехнулся Кузнецов, скорее иронизируя, чем констатируя.
— А это плохо? — не стал спорить по пустякам я.
— Это хорошо. Для таких, как я. Плохо для таких, как тот, кого вы увели сегодня из соседней камеры слева, потому что он поймёт всё диаметрально противоположно и станет ещё более опасен, хоть и не фатально. Хорошо для таких, как тот, который сидит ещё левее. И для того, кто сидит правее меня, хоть он и получит то, что давно надо было с ним сделать.
Он сейчас говорил о Бондаренко. А до этого об Иванове, а ещё раньше о Дубинине. Откуда он узнал, что Иванову от моих бесед стало хорошо? Что он ещё более проникся идеей раскаяния? Или Бондаренко, раздвоившийся на маньяка и покладистого адеквата, не сумевшего сдержать преступный порыв, заслужил быть казнённым? И как он понял, что Дубинина не расстреляли, а помиловали, раз он говорит о нём, не сомневаясь, что у него есть какое-то будущее? Он что, телепат? Волан де Морт, мать его, последний эпизод — писающий мальчик, который выжил! Ладно, начало уже интересное. Пусть сам продолжит. Не стоит перебивать, пока он не откроется или не подставится для такого вопроса, который валит с ног надёжнее апперкота. А Кузнецов, видимо интуитивно поняв мой посыл, продолжал, быстро освоившись:
— Я не хотел бы сейчас скатываться в конкретику, сделать это никогда не поздно, но это убьёт нить и смысл. А для начала поговорить о темах общих, если можно так выразиться, глобальных. Всеобъемлющих.
— Воду в ступе потолочь? — всё же не сдержался я от такого поворота.
— Если вы уделите мне несколько минут вашего драгоценного времени, уверяю, вам будет интересно. И поможет пролить свет на интересные именно вам вещи.
