Лихо он умеет заинтриговать. Что ж, ради такого, стоит пожертвовать получасом. Если не заинтересует, сегодня оставлю его на пару часиков пристёгнутым, а уж в следующую субботу разберусь с ним по-своему. Тогда уж я буду задавать вопросы, которые меня действительно интересуют!
— Итак, прежде всего я хотел бы уточнить, что вы сейчас ко мне относитесь предвзято, исходя из суммы моих деяний. Априори определяя их, как преступления. По текущему закону это так. Но нет ничего более несовершенного и изменчивого, как человеческие законы. Которые пытаются определить и регламентировать правила поведения в социуме. Бесспорно, что они необходимы, но их сложность невероятна, она растёт с каждой поправкой, причём так быстро, что в них начинают путаться и теряться самые блестящие юристы и адвокаты. Эта путаница выгодна лишь тем, кто непосредственно их принимает и утверждает. Таково основное правило их существования. Таков главный уберзакон, довлеющий над остальными. И это уже упрощает общее понимание положения. Вам следует учитывать, что понимая это несовершенство, сиюминутность и конъюктурность нашего, да и мирового законодательства, моя вина возможно не так велика, а то и вообще абсурдна.
— Не может быть невиновным человек, убивший ребёнка. Даже при самых объективных мотивах и причинах! — не согласился я.
— Да неужели? — улыбнулся Олег Адамович. — А всего-то сотню лет назад священник, крестивший младенца в проруби и случайно упустивший его под лёд, был неподсуден. Ибо это считалось великим благом. Вроде как младенец сразу переквалифицировался в ангелы, так что пропуск его временной земной жизни есть не упущение священника или его банальная криворукость, а высокий, недоступный нам замысел, промысел божий. И все были счастливы.
— Но вы-то не священник, утопивший малыша случайно. Вы это делали нарочно.
— Вы правы. Не случайно. И на первый взгляд бессистемно, беспричинно. Однако врачи установили мою полную душевную состоятельность. А так как я совершенно не чувствовал за собой вины, следователи решили, что я просто очень законспирированный киллер с экзотической спецификой.
— А это не так? — невинно уточнил я.
— Об этом в другой раз.
— Тогда в этот раз я хочу уточнить для себя очень важную деталь. Чтобы, как вы хотите, воспринимать вас объективно. Неужели вы совершено не раскаиваетесь в совершённом? Ведь вы же признались во всём сами, чистосердечно, хоть и могли скрывать до последнего?
— Вы удивитесь, но, если бы вы на минуту влезли в мою шкуру, то ощутили бы, что внутри меня покой и гармония. Меня не мучает совесть, не лишает сна раскаяние от содеянного, не беспокоит совесть. В отличие от вас.
— А с чего вы взяли, что меня беспокоит совесть? — закинул я первую робкую снасть.
— Иначе вы бы не проводили так много времени со специфичной частью своих подопечных. Вы бы просто стреляли бы их, как куропаток, а потом шли бы в кино или клуб. Были бы простым киллером, но с лицензией на отстрел «человеков».
— Да, я убиваю людей. Я киллер поневоле. Только меня обязал это делать закон. И мне от этого ремесла очень не по себе. А вот вы, Олег Адамович, заявляете очень странные вещи. Не могу я поверить, что вы не понимаете, какая страшная вина за вами, какие ужасные преступления вы натворили!
— Ерунда! Как вы думаете, много забойщиков скота мучаются той же проблемой?
— Люди — не скот! — запальчиво возразил я.
И невольно вспомнил такой же разговор с одним киллером, которого потом казнил. Полгода назад. На заре своего хобби. Этот наёмный убийца тоже долго не признавал вины, ссылаясь на то, что не чувствовал ничего, убивая свои жертвы. Он абстрагировался от их очеловечивания полностью. Считал за скот. И рассказал, что этому его научили в свою очередь какие-то кавказцы, привыкшие резать баранов на склонах тенистых гор, куда киллера занесла какая-то нелёгкая. Они ему говорили: «Дорогой, режь барана без чувств. Как неодушевлённый предмет. Как колбасу. Он для этого и рождён, это его прямая судьба. Режь без эмоций и сожалений. Это просто работа. Считай, он уже умер. Рождён мёртвым». Самураи со своим кодексом и дзеном, блин, со склонов Фудзи-нохчо. Я потом всё же расколол этого «ронина», так, что он абсолютно пересмотрел свои позиции и устои, и потом долго мочил слезами подушку и истово, вслух вычитывал молитвенник, одолженный у отца Сергия. До самой казни. То была моя первая крупная удача. А Кузнецов тут же согласился с моим тезисом:
