Я встрепенулся. Не сразу, заворожённый открывающейся мне завесой над заветной тропой. Но всё же меня смутила одна маленькая деталь. Кузнецов случайно упомянул в своих переплетениях речей льва. А лев — это моё индивидуальное отождествление аморфной совести с понятным ассоциативным предметом. Вернее, зверем. Хищным и беспощадным, благородным и коварным, неподкупным и вызывающим уважение. Но и ненавистным от того, что он сожрал мой покой. И не хочет договариваться по хорошему, заставляя искать обходные пути. А откуда Олегу Адамовичу знать про мои внутренние ассоциации? Я ему об этом не рассказывал? Или он всё же умеет влезать в голову? И спросить как-то не с руки, глупо будет выглядеть. Он опять объяснит, что привёл первый попавшийся случайный пример, как яркий и доступный к пониманию. Скользкий хитрый скорпион. Или просто умный и проницательный хладнокровный убийца, профессионально заточивший свою совесть в лабиринт, и теперь получивший благодарного ученика, чтобы передать ему свою мудрость перед тем, как ученик казнит его? Надо срочно что-то делать с этим наваждением.
И тут мне пришла в голову совершенно простая и логичная мысль. Как противоположность всех сложных схем, выстроенных передо мной Кузнецовым. Я просто не с того начал разговор с ним на самой первой встрече. А он хитро и быстро увёл его в нужную ему сторону. А надо-то было выяснять не про чувство раскаяния или вины, а копнуть чуть раньше. И я запоздало перебил его, стараясь не упустить тот ключик, который так просто открывал ларчик:
— Извини, Олег Адамович, про совесть я всё понял. Это очередной утконос. Так же, как и его производные — раскаяние, осознание, чувство вины. Но вот объясни мне простую вещь. Если ты, как сам мне тут «втирал», не наёмный киллер, выгоды с убийств не имел, то тогда какова их причина? Мотив? Ведь не для развлечения же ты это делал? Иначе тогда я бы усомнился в компетентности врачей, поставивших диагноз: «вменяем»? Так как? — и я даже привстал с матраса, стараясь приблизиться к его чёрным провалам в глазницах, находясь почти в туннеле, потому что не видел уже вокруг себя никакого света, кроме отражённого от его лица.
— Вижу, — тоже чуть изменил позу, подавшись мне на встречу скорпион, — мои проповеди возымели действие. Я смог показать вам выход из того морального тупика, в который вы сами себя невольно загнали. Виной тому ваша тонкая душевная организация, внутренняя порядочность и несколько ключевых воспоминаний, вошедших в конфликт с реальностью. Надеюсь, я вам помог. А по поводу мотива всё сказано в моём деле. И это уже совсем другая тема. Тема для нашего будущего разговора, к которому вы опять должны подготовиться. Так что сначала прочитайте внимательно моё личное дело.
— Откуда ты знаешь, что я его не читал? — прямо, без реверансов брякнул я.
— Иначе вы спросили бы об этом гораздо раньше. Ведь вы так были уверены, что я виноват, что не придавали значения моим причинам. Я был для вас виновен по определению. И вас лишь смущало и раздражало моё спокойствие и полный отказ признавать вину. Отсутствие раскаяния. Атрофия покаяния. Разложение внутренней благодати с заменой её на таинственный стержень уверенности, пока непонятный вам. И чтобы не нарушать установившейся между нами тонкой связи, выгодной нам обоим, я предлагаю вам не спешить. Чтобы чему-то научиться, нужно проявлять прилежание. А для этого много заниматься. Совершенствовать себя. Оттачивать навык. Будьте смелее, Глеб Игоревич. В следующий раз, казня маньяка, стреляйте спокойно. Знайте, что он абсолютно лишний человек в этой жизни. Безнадёжный. Иной, не такой, как нормальные. Это больная особь, больная смертельно. И лекарство для неё одно — пуля. Так что выстрелите в него, и прислушайтесь к себе. Не скажет ли вам новое знание о том, что этот маньяк не собирался останавливаться, просто не мог, потому, что не контролировал уже свою тёмную составляющую души, и если бы мог, продолжал бы это бесконечно. Вы спросите, откуда я это знаю? Я это вижу.
И лицо его на протяжении всей речи потихоньку плыло ко мне, будто незримо и незаметно отделившись от основания. И свет бился тонкими заполошными вихрями вокруг его тёмного абриса. А глаза всасывали эти смерчики, поглощая и всё чернея. Свет питал его энергией. Как и моего вампира насыщали эмоции казнимых.
А может, он через свет высасывал меня?!
Попался на пути ещё более мощный вампир. Такое бывает. Однако чувствовал я себя прекрасно. Будто мой таинственный собеседник не вытягивал мои световые жилы энергии, а просто поигрывал по ним мягкими коготками, извлекая приятные уху гармонии. И заодно щедро делился своим потенциалом, напитывая моего внутреннего вампира теми продуктами распада световых вихрей, которые он привык усваивать. И это было одновременно жутко и приятно. Совершалось странное таинство, происходил обмен не только информацией, но и более тонкими материями, что-то неуловимое, нематериальное текло от него в меня, и от меня к нему.
