А потом я стану неуязвим и недосягаем, как корабль, провалившийся за линию горизонта против солнца.
— Бондаренко Николай Антонович, тысяча девятьсот восемьдесят первого года рождения, статьи: сто семнадцатая и сто вторая, пункты: «е» и «и». Ваше прошение о помиловании отклонено. Предписано оставить в силе прежний приговор в виде высшей меры социальной защиты — расстрела. Собирайтесь, вас переводят в другой блок. Перед этим необходимо пройти санитарную обработку, — на автомате говорил я, глядя в светящиеся голубым светом удивительные глаза маньяка.
Он сидел, ухватившись побелевшими суставами за край койки, и таранил меня лучами своих голубых глаз. Даже не моргал. Только нервный тик дёргал угол рта, заставляя его невольно криво улыбаться. Когда я закончил читать постановление, он продолжал сиднем сидеть в той же позе, будто ждал продолжения.
— Пошевеливайтесь, Бондаренко, — скучая, поторопил я его.
— А? — очнулся от ступора богомол. — Да, да…
И судорожно принялся кидать в рюкзачок свои пожитки. Встал посередине камеры, внимательно огляделся в поисках забытого. Странный человек. Понимает, чует спинным мозгом, что не пригодятся ему более те нехитрые вещички, а боится оставить что-то здесь. Или просто время тянет. А может, человеческая привычка, да ещё вытеснение страшной мысли о скором конце. Просто не может такого быть со мной, а вещи надо захватить все, что были, ведь так трудно раздобыть что-то простое, но необходимое в таком месте, как тюрьма. В общем, я терпеливо ждал, а он всё суетился, пока не застыл столбом, поняв, что собрал абсолютно всё.
— На выход.
Он побрёл мимо меня, в коридор, где его уже ловко принял контролёр, сунув рожей в стену и посоветовав держать свои ручки за спиной. Молчащая команда зорко следила за маньяком, помня про красную полосу на его личном деле. «Склонен к побегу и насилию». Тем более, когда он идёт мыться в последний душ своей никчёмной жизни. Может и психануть от испуга и досадной бессильной злости. Но он повёл себя воспитанно, лишь крикнув моему скорпиону, скрывающемуся за другой дверью:
— На всякий случай, прощайте, коллеги!!
Ответом ему была мёртвая тишина.
До душевой добрались тоже без происшествий, и контролёр отворил ворота в потусторонний мир, где путёвку туда заверяю я. Свинцовой печатью. Она привычно сверкнула своей глянцево-резиновой чернотой, в лучах мертвой лампы дневного света. Мне всегда не нравились лампы дневного света своим отрешённым белёсым спектром и трескучим гудением дросселя. Гадостное место, дрянное освещение, мерзкая работа. И тянуть резину на этом мрачном резиновом эшафоте желания не было. Разве что если мой клиент сам проявит инициативу, догадавшись о том, что обратно он не пройдёт своими ногами по ступеням нашего маленького инфернального тартара. Ведь он уже сообразил, что мыться тут ему не водой.
— Заходи, — лаконично продолжил я свой ритуал.
Он вдруг повернулся, и теперь глаза его потухли и свернулись в серые испуганные шарики с провалами зрачков. «Сидорок» прижал к груди, будто надеясь им прикрыться от смерти. Мы вчетвером, с каменными лицами поедали его глазами, напряжённо ожидая любой нелепой выходки. Только эта ипостась богомола не умела гневаться и активно сопротивляться. Поэтому он дрожащим голоском выдал лишь скороговорку:
— Это что? Это всё? Это конец? Меня сейчас убьют? Расстреляют? Это больно?
— Не бойся, — ласково, но фальшиво прогудел Мантик. — Ничего страшного не случится. Это я тебе заявляю, как врач.
— Так что же? Вот так вот и всё? Вот так это и будет? Просто убьёте меня?
— Заключённый Бондаренко, перестаньте закатывать истерику, — спокойно сказал я. — Никто вас пока не убивает. Проходите внутрь.
— И что? Просто мыться? Зачем?
— Положено, — отрезал Манин и, шагнув вперёд, взял его за плечи, развернул и подтолкнул в душевую, попутно ухватив и отобрав его рюкзачок с вещами.
Бондаренко задрал голову, осматривая лейку, руки развёл чуть в стороны, растопырив пальцы. Всем видом он демонстрировал недоумение и полное непонимание происходящего с ним действа. А я вытащил «Наган» и всё же не удержался, лениво и с плохо скрытой издёвкой спросил:
— Есть какие-то пожелания?
Бондаренко замер. Как будто на плеере кадр остановили. Потом ожил, медленно развернулся на пятках. Весь его вид продолжал источать полную покорность и кротость, но я успел заметить косвенные признаки его метаморфозы. Улыбка перестала быть нервной и перекошенной, она явственно выровнялась и стала ехидной и безумной. И медленно начал разгораться голубой холодный свет в глубине его серых мутных «прожекторов». А ещё дёргаться и дрожать он вдруг резко перестал, словно выключил в себе эту опцию. Богомол приготовился к атаке.
— Да! У меня есть последнее желание! — каркнул он, резанув по ушам.
— Я слушаю, — накрыл я пистолет ладонью.
— Мне бы хотелось… — он мечтательно закатил почти набравшие цвет глаза, — мне бы хотелось… Я хочу забрать кого-то с собой!!!
