И резко выкинул руки-клешни, подавшись всем своим нескладным, но стремительным тельцем ко мне. Я успел лишь рефлекторно поднять локти, обороняясь. Его проворные шаловливые руки замолотили по мне, и кулак резко и точно попал в моё левое надглазие. Туда, где кончается бровь. Высек ослепительную искру и заставил отшатнуться. Я двинул наугад рукояткой пистолета, целя ему в лицо, но не попал.
Через мгновение мимо меня пронёсся богатырский ветер и смёл маньяка, как метлой. Это бросились вперёд Костик и Серёга. Под сдавленные, возмущённые вскрики и ватно-смачные удары кулаков Бондаренко тотчас же отлетел и шваркнулся спиной о «гусак». А потом увесистые колотушки Мантика повергли его в нокдаун. Богомол свалился на резину, уже брызгая кровью из разбитого носа и губ. А Костик с остервенением добавил ему под рёбра острым носком ботинка. Я же уже успел собраться и вскинул руки, зажав пистолет обоими. И целился в извивающегося маньяка, охающего и сопящего, плюющего на пол тягучими нитками слюны и крови. Манин и Воробьёв, увидев ствол в моих руках, проворно отскочили в разные стороны, стараясь прижаться плотнее в неподатливую резину стен.
Богомол поднял вдруг разбитое лицо и осветил пространство эшафота голубыми столбами света своих отвратительных ледяных глаз. А потом коротко зарычал и совершил бросок. Прямо из той позы, в которой находился. Снизу вверх. Как насекомое. Теперь это была саранча.
Только саранча не быстрее пули. И моя серия выстрелов быстро ему это доказала. Душевая мигом наполнилась серо-сизым пороховым дымом, став теперь больше похожей на газовую камеру. Пули одна за другой втыкались в Бондаренко, гася его порыв, отталкивая короткими злыми тычками назад. Обратно в резину пола.
В ключицу. В правую грудь. В солнечное сплетение. В левую грудь. В пах.
И он обессилено отпрянул, беспомощно завалился на спину, тихонько воя от боли. Теперь он напоминал неуклюжего издыхающего таракана, задиравшего попеременно и бессмысленно лапы вверх. Пальцы его скрючило судорогой муки, рот кривило в маске смертельной обиды. Глаза быстро тухли.
Но он не умирал.
Я шагнул, стерев кровь со своей брови и посмотрев на ладонь. Потом вернул её на рукоять, обняв вторую, с пальцем на спусковом крючке. И начал тщательно ловить на мушку его лоб. А он видел меня, видел чёрный страшный живой зрачок дула, и извивался, стараясь увернуться. Он хотел жить. Даже в таком положении, даже страдая от невыносимой боли. Даже на самом краешке пропасти. Смерть тщетно скребла когтями, соскальзывая на дикой смазке его бессмысленной, животной жажды жизни. И я всё никак не мог поймать подходящий момент. А потом неожиданно пистолет гаркнул выстрелом и плюнул коротким огоньком.
И заволокло на секунду от меня лицо маньяка туманом от сгоревшего пороха. Только ноги богомола дёрнулись синхронно и замерли, расслабленно отвалившись в стороны. И всё тело его обмякло и остановилось. Он больше не уворачивался и не елозил по полу. Потому что под его правым глазом, теперь окончательно потухшим, появилось аккуратное чёрное отверстие, которое теперь немного портила вытекающая оттуда густая тёмная кровь.
— Проверь, — кивнул я Мантику, продолжая держать тело Бондаренко на мушке.
Доктор в молчании присел на колени, вставил в уши крючья стетоскопа, приложил круглую, колющую искрами бликов шайбу к груди маньяка, стараясь не пачкать её о багровые, набухающие влагой утекающей жизни, места на майке. Поводил туда-сюда, прислушиваясь. Усомнился и вновь принялся выискивать признаки жизни. Потом поднял ко мне лицо, и я уже знал, что он скажет.
— Слышу сердцебиение…
— Вот чёрт… — вырвалось у Зайцева.
— Назад, — скомандовал я, уже немного свирепея.
Потом тоже встал на колени и без лишних раздумий приложил дуло пистолета с последним патроном в недрах к его зобу, параллельно грудине, так, чтобы пуля прошла через язык, нёбо, прямиком в середину мозга. Вдавил поглубже и выстрелил. Тело Бондаренко резко дёрнуло, словно я его током ударил. Руки и ноги всплеснули, как у марионетки, которую встряхнули за нити. Но свод черепа не оторвало.
Я встал, а Манин вновь начал выискивать сокращения сердечных мышц. Я подумал, что это уже начинает выходить за рамки трагедии, превращаясь в нелепый фарс, потому что если он опять оживёт, то мне придётся идти обратно за новыми патронами. Но чуда не случилось, насекомое не ожило. Ведь это был не червь с десятью сердцами. Это был богомол, которому всё-таки размозжили голову. И он, как положено, умер.
— Умер, — сказал Мантик, сворачивая стетоскоп. — Наконец-то.
— Это хорошо, — облизал я губы. — А то у меня патронов с собой больше нет. Идём отсюда…
