Потому что я был вынужден его огорчить. Это была секретная информация, но Пете я открыл страшную правду. У нас существовала негласная тайная директива с протоколом действий на этот счёт. Чтобы на корню пресечь захват заложников и связанные с этим последствия. Того, кого захватили, беспощадный наряд должен был изрешетить вместе с тем, кто этого недотёпу захватил. Чтобы никто не покинул тюремных стен. Чтобы неповадно было хлопать ушами. Чтобы закон невозможно было нарушить. Потом погибшему сотруднику посмертно вручалась бы медаль, а дело оформлялось, как нападение и его героическое отражение. Персональная пенсия вдове, гроб на лафете, салют из всех орудий и белые перчатки почётного караула. Все довольны. Преступник мёртв, побега не было в принципе, нападение отражено, беспорядки пресечены, вечная память павшим героям и вечное презрение подлым врагам. А тайна истинного положения ушла бы в могилу вместе с трупами правых и виноватых. А живые продолжали бы немо молчать, связанные кровавой подписью неразглашения. Неформальный обет молчания. Как у сицилийской Коза Ностры. Только ни меня, ни Петю такой расклад не устраивал. Потому что он не имел смысла. И Петя это понял. И перестал выдумывать варианты, годные лишь для бульварного чтива.
Поэтому, после того, как письмо с судьбой Пети легло ко мне на стол, я долго вчитывался, пытаясь найти несуществующую ошибку или изъян, а потом позвонил Вике. И сказал ей, чтобы она озаботилась о том, чтобы хотя бы достойно похоронить мужа. Ведь по правилам родственникам не выдают тело и не сообщают о месте захоронения. А я решил нарушить этот порядок. И сообщить. Потом я предупрежу похоронную бригаду, чтобы они не прогоняли Вику, а наоборот, всячески поспособствовали в таком деликатном деле. От Вики же требовалось, чтобы она купила нормальный человеческий гроб и привезла его в назначенное время в назначенное место. А по желанию ещё венки с цветами. Она разрыдалась и долго не могла успокоиться, но я был терпелив, хоть мне и резало сердце всё это нелепое и мрачное действо. Потом я кое-как успокоил её и привёл в чувство, добившись неукоснительного выполнения моих инструкций. Ведь в свою очередь, мои опричники всё сделают так, как я им прикажу. Им нет великой разницы, кидать ли тело в пластиковом пакете или предварительно положить его в привезённый заранее деревянный ящик. К тому же я стимулирую их лишней премией и повышением процентной ставки к окладу. Если они всё сделают достойно и правильно. По факту. Так что стараться они в этом случае будут на совесть.
Хоть это теперь не просто невинный каприз, а должностное преступление.
Только я готов держать ответ и нести наказание. Если докажут. А это уже совсем другая история. История же этой субботы началась для меня прямо у ворот колонии, когда я вышел из служебной машины. Перед глухими зелёными стальными полотнищами маялся Шустрый. Тот самый сосед Пети, что любил нетривиальные способы сексуальных девиаций и их гастрономическую трактовку. Теперь он растерял свой былой оптимизм и стоял, зябко ёжась в пальтишке, заросший недельной щетиной. Колол меня острыми чёрными бусинками глаз. И выглядел недовольным. Хоть на самом деле просто чувствовал себя здесь неуютно и откровенно трусил, пытаясь скрыть это маской серьёзности и деланного равнодушия.
Я подошёл к нему, кивнул и протянул руку. Он сразу потеплел, заискивающе заулыбался. Опасность для него миновала. Теперь осталось совершить то, зачем он тут вообще оказался. Вика не хотела меня больше видеть после того, как я по секрету огласил ей приговор для её мужа, поэтому она и послала безотказного добряка Шустрого с последним деликатным поручением.
— Ты чего тут трёшься, Коля? — закурил я сигарету, пряча от ветра огонёк зажигалки.
— Вика меня попросила кое-что сделать для неё.
— Ну?
— Вот, — он воровато вынул руку из кармана пальто и протянул мне в кулаке скомканную бумажку. — Это записка. От неё. Для него. Передашь?
Я незаметно принял в открытую ладонь мятый комок, сжал пальцы и сунул руку в карман брюк.
— Передам, конечно. Как она?
— Ревёт, — тяжело и надрывно вздохнул Шустрый.
— Ну да, — согласился я с очевидным. — Такие вот у нас дела…
— Когда его? — Коля нервничал и строил из себя зашифрованного по ноздри резидента разведки, общаясь недомолвками и междометиями.
— Скоро. Ты непременно обо всём узнаешь в первых рядах любопытствующих.
— Глеб, — он немного замялся. — Ты скажи ему, что мы его не осуждаем. Он для нас, для меня, останется верным другом. А то, что нелепый случай… Так это судьба такая злая…
— Скажу, — твёрдо пообещал я Шустрому, положив твёрдую руку ему на полушерстяное плечо. — Иди, Коля, не маячь. Спасибо тебе.
— Да что ты, какие проблемы! — махнул он обеими ладошками, поспешно начиная набирать расстояние, удаляясь. — Пока!
— Счастливо! — я повернулся к КПП.
