Он взял его, развернул, чуть не порвав ходившими ходуном ладонями. Прочитал. И переменился в лице. Словно свежего кислорода вдохнул, почти посинев от удушья. И просветлел лицом. Машинально сунул её в карман брюк и прямо посмотрел на меня. Из его левого глаза покатилась слеза, которую он, кажется, и не заметил.
— Да! Перед смертью не надышишься, — Петя даже попробовал улыбнуться, пошутив, но вышло немного жалко и криво. — Спасибо тебе, Глеб! Что ты со мной до последнего! Прощай!
Он протянул мне руку, а я за спиной переложил пистолет в левую. Пожал его ладонь. Петя крепко вцепился в мои пальцы, словно хотел повиснуть на них, чтобы я смог вытянуть его из пропасти. Потом ухватил меня второй рукой за плечо, а я в свою очередь, вытащил свою ладонь из его, вновь провёл манипуляцию с «Наганом» за спиной, и тоже приобнял его. Мы притянули друг друга поближе, в какой-то обречённой скорби и светлой тоске окончательного расставания. Будто он на Марс улетал с визитом в один конец. Он похлопывал меня по спине, я тоже стучал ему в лопатки, а моя вторая рука уже плавно заходила ему за спину, а дуло тянулось хищным хоботком к затылку.
— Прощай, дружище, — я немного отстранил свою голову от его, поднеся аккуратно дуло к левой стороне его свода черепа, почти касаясь волос. — Прости…
— Прощай, брат! — его слова оборвал глухой, из-за спины, выстрел.
Он отстранялся от меня бесконечно долго и медленно. Будто спиной прыгал в воду, раскидывая руки. И искривлённые мукой губы всё ещё хранили последнюю улыбку, смотрящую в мёртвый оскал смерти, зримо явившейся ему из своих запредельных, неощутимых и невидимых глазу пространств. И в глазах отсутствовало выражение ужаса и понимания предела. Они застыли в последнем восторге от ощущения последнего объятия самого близкого ему в этом пахнущем тленом и разложением смрадном месте человека. Меня.
Своего палача.
А я ухватил его подмышки, аккуратно принял расслабившееся отяжелевшее тело, и с усилием, осторожно опустил его на резиновый пол. И мелькнула в моём сознании умирающая белая крыса. Как подлый удар электрическим шокером. А лев вмазал лапой по стене так, что выпал булыжник и посыпался цемент. И от рёва мелко дрогнули стены. Камень лабиринта вдруг поплыл, трансформировался, начал менять структуру. Это опустилась на него облако коррозии от понимания перехода за грань невозвращения. Черта между жизнью и смертью, потеря моего лучшего друга, убийство формального брата своими руками. И горечь со скорбью дико и надрывно завыли набатом у меня в голове.
Что я наделал?!!
Манин уже сел рядом, ловко водя стетоскопом по груди. Выстрелил я и в самом деле точно. Пуля не вышла наружу, не выломала кости, не плеснула на стены кровью и мелким фаршем мозгов. И скончался Пётр мгновенно, даже не поняв, что уже умер, не успев ощутить самой ничтожной боли. Наверное, его освобождённая душа сейчас опускается в блаженную вечную ванну вселенского покоя. Или он слышит ангельский хор, провожающий его до золотых ворот райского сада. Ведь убиенных принимают туда вне очереди. Вот такой мой тебе, Петя, прощальный подарок. Вежливость палача.
— Чистая работа, — отнял и принялся сворачивать свой слуховой прибор Мантик. — Хоть пособие снимай!
— Хорошо, — я всё продолжал сидеть рядом с телом Пети, придерживая его за бока, будто опасался, что он может неловко перевернуться на бок. — Никого не задерживаю. Ждите меня у кабинета. Мне надо попрощаться. И зовите мне сюда старшего похоронной бригады.
Мои мрачные ангелы полузагробного царства проявили невиданную деликатность, и, не говоря ни слова, не задав ни одного ненужного вопроса, быстро покинули место казни. Даже грубый доктор сдержался и не ляпнул ничего бестактного. И на том спасибо.
А я всё сидел, глядя в мёртвое безмятежное лицо друга. Потом вытащил у него из кармана записку и развернул. Там, рукой Вики было выведено всего три слова.
«Мы тебя любим».
Любовь не спасла мир, а лабиринт меня от моего льва. От этого бумажного откровения с каменной кладкой свершилась фатальная метаморфоза. Вернее, я увидел, что изменения есть лишь плод моего воображения. Кладка никогда и не была надёжным камнем, скреплённым намертво цементом. Она оказалась картонной ширмой. Ловкой хитрой проделкой старого шарлатана и жемчужного скорпиона. Он сумел за моей спиной как-то договориться с моей совестью и уговорить её придремать немного, до последней казни. До главного морального выбора. До рубежа, где решается вся моя дальнейшая судьба и вешается мне пожизненно ярлык с моим конечным определением. В зависимости от выбранной дороги.
