И мы выпили ещё, а потом ещё, покурили, пожевали увядшие субпродукты под видом вкусных деликатесов. Закат наливался красками, матерел, проявлялся, как картинка на старинной цветной фотобумаге. И носились очумелые стремительные ласточки и стрижи, звонко пища, шумел поток автомобилей где-то внизу, люди гуляли в пятничный вечер, веселились, любили и отдыхали, совсем не думая о том, что они всего лишь безликое стадо, биомусор, топливо для машины, называемой «государством». Если так думать, наступает тоска и сплин, начинает выползать из тёмных недр замшелая совесть и старым усталым львом карабкаться на тумбу. Особенно, если тебе лично приходится пускать в расход бракованные, испорченные шестерёнки и винтики.
А ведь выход из тоски прост.
Надо полюбить всех этих весёлых бессмысленных прохожих, тебе лично неизвестных. Всех маньяков и нелюдей, что томятся по камерам смертников. Всех людей на планете в равных пропорциях. Академиков, артистов, красавиц, дебилов, гомосексуалистов, террористов и прочее, и прочее. Полюбить искренне, спокойно и основательно. Как отец любит неразумное дитя. Полюбить, как себя.
Ведь все они — ближние?
Не получится. Не тот у нас с Петей настрой. Не те мы люди. Не с теми чувствами, стремлениями и приоритетами. А весь наш разговор, это бурление чёрного вязкого мазута гордыни, что плюясь и булькая, летит друг в друга, пачкает и покрывает тягучими липкими перетяжками, увлекая глубже в трясину, где уже ждут своего часа пучеглазые жабы алчности, скользкие тонкие змейки прелюбодеяний, колючие раки гнева, бесхребетные вялые личинки уныния. Где-то, совсем глубоко, прячется, скользит до поры, выжидая своего часа, планктон лени.
И снулые, надутые рыбы чревоугодия.
Я смотрел на грустно-пьяного Петю, набивавшего в приступе чревоугодия рот хлебом и бужениной, и не мог пропустить этот смертный грех, хоть он, конечно, не определял его, как личность. Я вот уже наелся. Теперь во мне выпивка горит, как бензин в цилиндрах, она и поит, она и кормит. Из лёгочных дюз вырывается пламенный свежий перегар, мозг поднимает вверх, к высоким материям и гениальным мыслям реактивная тяга опьянения. Лёгкое освобождение от страхов и сомнений, от совести и сдержанности. Все эти неудачники остались за бортом моего лайнера, они будут ждать его посадки до завтра. А я лечу к звёздам во всё расширяющееся сознание моего микрокосма. А тернии остались позади. Лишь пара колючек застряла в складках одежды и волосах. Это внутренний осторожный и внимательный самоконтроль, уже положивший твёрдую маленькую ладошку на рычаг автопилота, и пресловутый «фильтр для базара». Без этих помощников никак. Они — моя команда пьяного пиратского космолёта «Пятниццо».
А я — капитан Глеб Людобой!
А надо стать Людолюбом.
Да что-то не приходит мне в широте подсознания чёткий и простой ответ, как полюбить всех ближних. Мысли, как гружёные гремящие составы, пущенные бесшабашной рукой все разом, толкаются и летят навстречу и мимо, как на локации у Павелецкого вокзала, где два десятка путей, полсотни развязок и тьма стрелок. Лихо расходятся в сантиметре друг от друга, скребут боками, высекая первые искры. Скоро они начнут сталкиваться и сходить с рельсов. А пока безумный регулировщик успевает отследить опасные сближения. И тут на вокзал сознания неожиданно прибыла яркая, как кавалькада цирковых братьев-дрессировщиков, мысль. Была она свежей, пряной, духовитой. И торчали из-за краёв открытых теплушек оригинальные экзотические головы жирафов гипербол, сновали за решётками обезьянки иронии, трубили на открытой платформе массивные слоны безысходности.
А вот львов совести что-то видно не было.
Прятались где-то в неприметных служебных вагонах. Смешались с толпой распутных ярких девиц-акробаток, извивающихся женоподобных канатоходцев в обтягивающих трико. Вульгарных, размалёванных клоунов. И неприметных дрессировщиков, зорко отслеживающих точность подачи состава и время прибытия. А может, львы прячутся в белом вагоне с красным крестом? Ведь те дрессировщики любят белых львов? А так их легче маскировать.
Но Пете я сказал совсем о другом, вернее, облёк этот цирк на колёсах в ту форму подачи, какой она должна быть понятной моему другу, а не моему разыгравшемуся больному воображению, привыкшему превращать простые мысли в сложные:
— Знаешь, мы живём в двадцать первом веке. Прогресс шагнул так далеко, что нас не смущают такие вещи, о которых в детстве мы читали только в фантастических романах и мечтали дожить до третьего тысячелетия. Мы думали, что тогда наступит то самое прекрасное далёко, мир падёт к нашим ногам, рассыпавшись дарами благ цивилизации. Теперь нас не смущает мгновенная бесплатная видеосвязь, открытые границы и масса гаджетов для комфорта и удовольствия. Это так. Будущее незаметно наступило. А вот сознание наше неумолимо скатилось в средневековье. Эдакое просвещённое средневековье с задатками стать тем самым, дремучим и кровавым. И всё к тому идёт.
— Это ты о чём? — уже пьяно, преувеличенно внимательно задрал Петя бровь дугой.
