Я попросила его почитать что-нибудь из собственных стихов, но он категорически замотал головой:
– Для меня это уже закрытая глава.
После окончания войны Хайрулло вернулся к своей семье в Кургантеп. Два года ушло на ремонт квартиры, разрушенной в результате пожара во время уличных боев. Прошло немного времени, он получил работу в театре и постепенно стал налаживать свою жизнь. Его стихи положены на музыку, он теперь делает статуи на заказ и даже получил роль в фильме.
– После моей смерти город потеряет не одного человека, а сразу нескольких! – говорит с улыбкой Хайрулло. А затем снова становится серьезным. – Я им был нужен, поэтому они оставили меня в покое, но до сих пор я не получил ни почетного звания, ни медали, несмотря на то что я рисую вот уже 30 лет. Не сомневаюсь даже, что мое имя находится в черном списке.
Всего лишь двум из многих тысяч карикатур, написанных Хайрулло в советские времена, удалось пережить войну. На одной из них, которая называется «Эволюция человека», изображен мужчина со множеством медалей. По мере того как их становится все больше, выражение его лица приобретает все более злое выражение.
Когда я спросил его, что он думает о нынешней ситуации в Таджикистане, он смущенно улыбнулся и впервые замолчал.
– Тот, кого хоть раз укусила змея, будет шарахаться от мотков каната и проволоки, – наконец говорит он. – Ребенок, обжегшись о чайник, впредь будет осторожным, чтобы снова не обжечься. Я закрыл для себя главу, под названием «политика». Больше я не рисую президента или политиков, а только сценки из каждодневной жизни. Для меня этого более чем достаточно.
– А за кого вы голосуете на выборах? – поинтересовалась я.
– По субботам и воскресеньям у меня полно работы, поэтому нет времени, чтобы ходить на выборы, – быстро ответил он. – Самое главное, что сейчас у нас воцарился мир. Надеюсь, что происшедшее больше никогда не повторится. Самая страшная вещь на свете – это гражданская война.
Отрываясь от земли, вертолет слегка подрагивал. Снаружи он был отремонтирован и окрашен в цвета флага Республики Таджикистан, а вот внутренний его интерьер, напротив, за 50 лет вряд ли претерпел какие-либо изменения. 20 пассажиров разместились на двух длинных скамейках со спинками, прислоненными к овальным окнам. Сгорбившись на низком сиденье, внутри кабины сидит пилот. В кабине только одно место, поэтому штурман вынужден сидеть на узкой скамейке вместе с пассажирами. Дверь в кабину широко распахнута, чтобы два пилота могли переговариваться между собой.
Утро выдалось удачным. На небе без единого облачка светило солнце, как это всегда бывает, когда самолет (в данном случае вертолет) летит рейсом из Душанбе в Хорог или обратно. Радаров у пилотов нет, поэтому их единственная надежда – на хорошую видимость в горах. Чтобы пилоты могли получить разрешение на взлет, не должно быть абсолютно никакого ветра – даже самый небольшой его порыв может иметь катастрофические последствия. Во время прохождения малых воздушных судов максимальная высота гор на протяжении маршрута не должна превышать 4200 м, но в реальности немало перевалов достигают высоты 5000 м. По сути говоря, нам приходилось пролетать
Когда наш авиалайнер достиг наконец крейсерской высоты, окружавший Душанбе плоский ландшафт с пышной растительностью сменился бесплодными горными хребтами. Пролетая между пиками, мы неслись в пространство, которое, казалось, было не более нескольких футов в высоту. Штурман счастливо улыбался. Горные вершины становились все круче и острее, из поля зрения исчезли все здания, остались только коричневые склоны и заснеженные пики. Большинство пассажиров оставались равнодушными к этому зрелищу, воспользовавшись случаем, чтобы подремать. Когда один из горных склонов приблизился к нам на опасную дистанцию, мой сосед слегка приподнялся и заморгал. Бросив быстрый взгляд в окно, он наклонился к моему уху и заорал так громко, что его крик заглушил шум мотора: «АФГАНИСТАН!»
