Исследователи урбанизации и градостроения в СССР часто критически оценивают изучаемый феномен. Советский город нередко именуют «слободой»[626], подчеркивают, что городская форма лишь скрывала слабо дифференцированное, сельское по своей сути общество[627], что рост советских городов «не был достаточно подкреплен как экономическими возможностями, так и социальными приоритетами государства»[628]. Альтернативная точка зрения акцентирует нормальность советского города, при выраженном наборе специфических черт, определявшихся географическими факторами и экономической (индустриальной) доминантой процесса урбанизации в СССР[629]. Разумеется, помимо анализа советского города в «жестких» категориях городского хозяйства необходимо изучать и системы формирования идентичности – культурные модели и дискурсивные практики, позволявшие разнообразным социальным акторам, населявшим советский город, формировать и поддерживать определенные наборы представлений о самих себе и окружающей среде[630]. Заимствуя выражение И. Н. Стася, можно сказать, что «урбанизация в умах» не менее важна, чем урбанизация на улицах.
Вместе с тем дискурсивные практики взаимосвязаны с материальной средой, с конкретными ландшафтами, в которых конструируется та или иная культурная модель. Комбинация социально-экономического профиля, урбанистической специфики и доступа к природным ресурсам формировала особую идентичность, особую стратегию самоописания и самовосприятия индустриальных городов. Своеобразная индустриальная гордость (industrial pride), выстроенная вокруг производственного процесса или продукта, подпитывала нарративы об индустриальных городах: в промышленных районах США ведущие заводские города с гордостью именовали себя «резиновой столицей мира» (Акрон), «городом моторов» (Детройт), «стальной столицей мира» (Питтсбург), «энергетической столицей мира» (Хьюстон). Промышленный Манчестер именовался в XIX веке Коттонополисом. В СССР Березники – стараниями К. Г. Паустовского – называли себя «Республикой Химии», Прокопьевск – «Жемчужиной Кузбасса», Челябинск – «Танкоградом» (хотя первоначально это прозвище касалось только Кировского завода, эвакуированного в город в годы Великой Отечественной войны), а сегодняшняя Верхняя Пышма на официальном сайте города использует имя «Медная столица России». Иногда одни промышленные города принимали прозвища в честь других, чьи имена стали уже нарицательными: советский Горький называли «Красным Детройтом», китайский Чанчунь – «Детройтом Востока», а индийский Джамшедпур – «Питтсбургом Востока». Кроме того, масса поселений получала имена в честь тех производств, которые давали им жизнь: так в США возникли города Алкоа, Боксит, Херши, в Японии – Тойота, в Германии – Айзенхюттенштадт, в СССР – Электросталь, Энергодар, Угледар, Рудный, а Закамск близ Перми первые годы существования именовался Химградом (это название сегодня обрело вторую жизнь, будучи использованным для технополиса в Казани). На тех территориях, где распространение индустриальных колоний было плотным, эта комбинация факторов формировала особую идентичность целых регионов, создавала модель самоописания, построенную на производственно-ресурсном основании, – Урал, Донбасс, Кузбасс в Российской империи и СССР, Рур в Германии, Стальной Пояс в США, Минас-Жераис в Бразилии. Обязательным элементом такой идентичности, ее «кирпичиком» является индустриальное поселение со своим особым ландшафтом, архитектурой и структурой расселения. Это не единственный «кирпичик», поскольку сами по себе антропо-природные ландшафты не образуют смысловых единиц. В сегодняшнем мире есть локусы, объективно и в социальном, и в экономико-географическом отношении являющиеся индустриальными поселениями, но лишенные соответствующих культурных моделей, – таковы Словакия и Калужская область, превратившиеся в крупнейшие центры автомобильной промышленности Европейского союза и России соответственно, но не развившие в этой связи дискурсивные модели, сравнимые с дискурсами Детройта эры его расцвета (Motor City) или современного Вольфсбурга (Autostadt).
Доминировавшие в СССР визуальные репрезентации городского пространства от 1930‑х до 1980‑х годов демонстрируют устойчивые предпочтения в сфере градостроения – парадные издания и альбомы фотографий, в той или иной мере затрагивающие городские поселения, включают два основных блока: изображения индустриальных предприятий и изображения многоэтажного жилья, где проживают работники этих предприятий[631]. Связь между промышленными цехами и многоквартирными домами, устанавливавшаяся стараниями фотографов, вовсе не была очевидной. Чтобы дешифровать этот дискурс, необходимо изучить специфику формирования соответствующего городского ландшафта.
