В рассматриваемый период в «Сибирских огнях» очень часто употреблялись слова «город» и «работа»[1274]. Помимо прямого противопоставления городов дикой природе, встречался и такой прием, как «вписывание» в пейзаж Сибири урбанистических элементов: «Сибирь, Красноярский край. Синие гребни тайги, гул дорог, мачты строек, зеленые акварели лужаек по обочинам и подлеска по откосам»[1275]. Составляя сибирский пейзаж, авторы начинали часто, помимо описания самой природы, добавлять стройки, заводы, нефтяные вышки и т. д., переделывая тем самым образную картину.
Произведения, воспроизводившие воображения об индустриализации, как правило, были более всего сосредоточены на судьбе молодого поколения, отправляющегося в Сибирь на заработки. Здесь мы видим новую интерпретацию инициационной функции Сибири, отмеченной еще Ю. М. Лотманом, как «места возрождения», в котором человек, пройдя испытания каторгой, получал новый духовно-социальный статус[1276]. Одновременно с этим освоенческая литература использовала образ «дороги», «пути», который, по мнению Ю. Л. Слезкина, складывался именно в этот период[1277]. Нашла свое отражение в этих произведениях и характерная черта литературы оттепели – сосредоточение на человеческих проблемах. Помимо непосредственно личных эмоциональных переживаний от путешествия на стройку, такие произведения содержали описания трудностей, связанных с обеспечением жильем, деньгами, плохо развитой культурной сферой новых городов. Появлялись призывы к исправлению этих проблем и надежды на скорое заселение городов:
Другая составляющая «освоенческих» произведений – критическая. Большую популярность в литературной среде в этот период получили очерки, хотя социальная проблематизация была характерна и для художественных текстов. Сюжет таких произведений разворачивался вокруг истории ведомственных предприятий, особенностей производства, дискуссий о нововведениях, методах освоения, экологических вопросах и т. д. Эти темы тоже почти всегда раскрывались через истории конкретных людей, часто – управленцев, хозяйственников, но на первый план выступали не их эмоциональные переживания и личностный рост, а типы характеров, отношение к проблемам, профессиональные качества.
Особенностью освоенческой литературы текста в «Сибирских огнях» является существенный акцент на сюжетах о нефтяных городах и нефтегазовом освоении Западной Сибири. Эта тематика проявлялась как в художественных текстах, так и в проблемных очерках ввиду региональной специфики[1279]. Другое отличие «Сибирских огней» в этот период – постепенное нарастание экологической повестки в произведениях об индустриализации и усиление деревенской тематики рядом с произведениями о новых городах. Здесь важно отметить, что, кроме «бума» литературы о строительстве городов и урбанистического дискурса, изучаемый период также являлся временем зарождения деревенской прозы, важную роль в которой сыграли писатели из Сибири. «Сибирские огни» стали площадкой для первых крупных произведений В. Распутина и В. Астафьева, публиковавшихся не без помощи заместителя главного редактора Н. Н. Яновского.
Некоторые исследователи[1280] предполагают, что предвестниками деревенской прозы выступили деревенские очеркисты, в частности В. Овечкин и Л. Иванов (последний также начинал публиковаться с «Сибирских огней»). Их критические, местами сатирические тексты о целинной кампании и проблемах деревень задавали тон этой литературе. Внимание к жизни конкретных сел в условиях урбанизации и индустриализации Сибири привело к росту интереса к этой теме, что, в свою очередь, в совокупности с появлением очерков о проблемах экологии, порождаемых освоением, и волной популярности сибирских пейзажей породило дискурс о сибирской деревне. Можно сказать, что освоенческая литература была частью утопического советского проекта со всеми его «догнать и перегнать», который с окончанием оттепели пришел в кризисное состояние. Советская идеология искала новые идеалы и обратилась к тем, кто сохранил «вечные традиции», – деревенским жителям и индигенному населению. Этот процесс можно назвать переходом от утопии к ретротопии, опираясь на концепцию И. Рева[1281]. Такая ретротопическая проза вступала в прямой конфликт с ведомственными текстами, которые репрезентовали образы большой стройки и новых городов. В то же время на страницах «Сибирских огней» она пыталась выстроить диалог между, с одной стороны, локальным, индигенным и природным и, с другой, пришлым, ведомственным и урбанистическим.
