Мне представляется, что именно в предвоенные годы большевики начали всерьез воспринимать население как проблему (у)правления. На это есть три причины. Во-первых, массовые репрессии в период Большого террора привели к пониманию, что путем одного насилия государство было не в состоянии контролировать все население страны и требовались дисциплинарные техники (у)правления. Во-вторых, трудности учета населения, связанные с отменой «вредительской» переписи населения 1937 года и сложностями новой переписной кампании 1939 года, которая для многих рассматривалась как «узковедомственное дело»[402]. В-третьих, в условиях советского вторжения в Польшу и Советско-финской войны государство фактически переходило в состояние военного положения. Тем самым эпоха заставляла большевиков рационализировать принцип большевистского холизма в иной конфигурации. Следовать государственным интересам было недостаточно. Теперь ведомственность как вредительство нарушала не столько государственные интересы или разрушала целостность всего народного хозяйства, сколько установленный государством дисциплинарный порядок.
Государственная дисциплина охватывала все население, каждого отдельного человека в Советском государстве, поскольку «интересы государства находятся в полном согласии с интересами всех трудящихся», а «личный интерес человека совпадает с нуждами и задачами всего государства»[403]. Поэтому в новом варианте большевистского холизма государственные интересы и государственную дисциплину мог нарушить не только большой или малый управленец, но и любой житель страны. Большевики стали усматривать опасность следования ведомственным интересам со стороны обычных людей. В этой связи борьба с ведомственностью обретала небывалую значимость. 5 января 1941 года газета «Правда» вышла с передовой «Против бюрократической ведомственности и местничества, за государственный подход!». Уже с первых строк она обращалась к каждому гражданину Советского Союза:
Для советского работника нет и не может быть ничего более святого, чем интересы социалистического государства. Только в нашей стране интересы государства есть интересы народа, только наш общественный строй – социалистический – осуществляет волю народа. <…> Советский работник – партийный или беспартийный – должен уметь каждый свой шаг в деловой работе оценить с точки зрения общепартийных и общегосударственных интересов. <…> Советскому работнику чужды делячество и обывательское благодушие, приводящие к забвению государственных интересов[404].
В отличие от большевистского холизма Дзержинского, подразумевавшего защиту целостности советской промышленности, связанной через реципрокность доверия, новая интерпретация холизма в сталинской версии означала единство советского народа, который сплачивался через дисциплину. Все население страны было сцеплено через эту дисциплинарную реципрокность: «И, если кто-либо совершает действия, наносящие ущерб государству и обществу, нарушает законы советского государства, он тем самым подрывает также общие интересы своих сограждан»[405]. Соответственно, единение народа было в соблюдении государственных интересов и воспитании качества «честности в отношении государства»: «<…> каждый на своем посту, за станком ли, на тракторе, должен видеть перед собой государство в целом, сознавать себя слугой государства, понимать свою роль как звена в общей цепи»[406].
Дисциплина могла быть разорвана какой-либо ошибочной деловой деятельностью малого или большого работника. Когда трудящийся не следовал интересам государства, тогда он нарушал дисциплинарный порядок и был ограничен ведомственностью: «Каждый, кто в погоне за своим узко личным или ведомственным, групповым интересом, каждый, кто думает только о себе, только об интересах своей ведомственной колокольни, – он сбивает общий шаг вперед, ломает график общего народного производства»[407]. В новом варианте большевистского холизма уклонение от государственной дисциплины расценивалось как отступление от советского народа, что, в свою очередь, было проявлением ведомственности и местничества:
