Каждый руководитель советского учреждения, каждый советский работник – слуга государства, его агент, представитель на данном конкретном участке, блюститель законов и интересов государства. <…> Большевистский принцип управления, хозяйствования ставит на первое место интересы страны, он несовместим с узколобым делячеством, с ведомственным подходом к делу, со стремлением отделить задачи своего учреждения от задач общегосударственных. Но иные руководители и работники аппарата игнорируют этот принцип, забывают, что они доверенные лица государства. Нередко местнические, ведомственные интересы в работе таких руководителей берут верх. «Мой» план, «мой» заказ, «мое» управление, нужды «моих» предприятий – вот, мол, что самое важное, самое главное. Так представляют себе свои задачи некоторые «ведомственные патриоты», деляги. Они привыкли сами и приучают своих сотрудников рассматривать мир со своей ведомственной колокольни и в своей деятельности исходят из «интересов учреждения», из собственных удобств, пренебрегая интересами государства[415].
Одновременно дисциплинарная рациональность практик (у)правления обязывала советского хозяйственника выстраивать и поддерживать дисциплинарный порядок: «Советский руководитель обязан насаждать в своем учреждении нерушимую государственную дисциплину и прежде всего с этой стороны контролировать своих работников, учить их главному: интересы родины, государства – святая святых»[416]. Образцами культурности, деловитости, оперативности, соблюдения трудовой и государственной дисциплины обязаны были стать работники наркоматов[417]. Каждый служащий советского учреждения также зарекался «знать основы науки управления, делопроизводства, теорию и практику той работы, которая ему поручена»[418]. Еще одной зоной ответственности такого руководителя становились «политическое воспитание» кадров и развертывание критики недостатков своего учреждения. Если руководитель избегал самокритики, тем самым он ставил «ведомственную дисциплину выше партийной, государственной дисциплины», что могло привести советского работника на «антибольшевистские позиции»[419].
Таким образом, в предвоенном Советском Союзе произошла эволюция типов рационализации практик (у)правления, которые использовали артикуляцию ведомственности: 1) политическая гувернаментальность, которая вписывала управленческие и бюрократические проблемы в дискурс Большого террора и большой политики на уровне наркоматов; 2) гражданская гувернаментальность, которая призывала к созданию хозяйственно-производственных активов и к отказу от практик единоначалия; 3) дисциплинарная гувернаментальность, которая означала внедрение государственной дисциплины в качестве не только дискурсивной, но и социальной практики контроля над населением. В каждом случае ведомственность меняла свое значение: в эпоху террора она воспринималась как политическая категория, которая маркировала вредителей и троцкистов, в контексте организации активов ведомственность – это скорее то, что мешало выявлению этих вредителей, а в условиях дисциплинарного порядка ведомственностью было в первую очередь невыполнение плана и нарушение социалистических законов. Одновременно большевики темпорально редуцировали ведомственность до состояния пережитка капитализма и феодализма. В конечном итоге в предвоенном публичном дискурсе гувернаментализация переосмысливала советскую управленческую технику от «канцелярско-бюрократического метода» к «практической деятельности» по реальному контролю исполнения управленческих решений и поддержанию государственной дисциплины. Руководители перевоплотились в агентов государства на заводах и предприятиях, в управленцев действия, которые боролись с ведомственными подходами.
