В своих мемуарах «Почти серьезно» Юрий Никулин рассказывал об этом жилье: «В коммунальной квартире под номером один на первом и единственном этаже деревянного, с облупившейся зеленой краской дома мы занимали девятиметровую комнату. Окно с занавесочкой, зеленые обои, небольшой квадратный обеденный стол в углу, за ним же занимался отец, а я умудрялся делать уроки. Рядом – кровать родителей, здесь же сундук, на котором спали часто гостившие у нас родственники. По всем углам комнаты лежали кипы газет и журналов (отец запрещал их выбрасывать). На ночь из коридора для меня приносили раскладушку. Это была деревянная походная кровать, проданная нам старушкой соседкой по двору. На ней во время Русско-японской войны спал в походах ее покойный муж, полковник русской армии. Кроватью я гордился. Мне даже казалось, что она до сих пор пахнет порохом. Правда, в первую же ночь я провалился на пол: гвоздики, державшие мешковину, проржавели, да и сам материал прогнил. Раскладушку полковника на другой день отремонтировали, прибив новый материал, и я спал на ней до окончания школы. Остальные шесть комнат в квартире занимала семья Холмогоровых. Старики Холмогоровы – в прошлом домовладельцы – жили вместе со своими взрослыми сыновьями Гавриилом Михайловичем и Виктором Михайловичем, с их женами (я их называл тетей Галей и тетей Калей) и их дочерьми Ниной и Таней. Всего в квартире жило одиннадцать человек.
К счастью, наша квартира не представляла собой типично коммунальную. Двери во всех комнатах не имели замков. На кухне, где с утра до вечера жужжали примусы и звякала посуда, никто никогда не ругался: наоборот, кухня в нашей квартире стала своеобразным клубом, где шли задушевные беседы женщин, обсуждались прочитанные нами книги или новый кинобоевик с Мэри Пикфорд в главной роли.
Наши семьи сближало то, что мой отец учился вместе с дядей Витей и дядей Ганей в одной гимназии».
– Однажды довелось прочитать чей-то рассказ о том, как дедушка повествователя отличился при подготовке соглашения о продаже КВЖД Манчжоу-Го (точнее, японцам) и в награду получил не только солидную должность в Москве, но и просторную отдельную квартиру из пяти комнат. Однако многоопытный большевик с подпольным стажем почуял возможную опасность. Наличие хорошей квартиры могло легко спровоцировать тех, кто считал возможным решать свои проблемы доносами на посторонних. Времена были такие, что даже ничем не подкрепленное обвинение могло стать роковым. Могло и обойтись, но дедушка рассказчика решил не рисковать.
Он отправился в райком и написал заявление, в котором сообщал, что не считает возможным жить в такой большой квартире, когда множество людей обитает в крайне стесненных условиях. Поэтому «как коммунист» он настаивает, чтобы ему с женой и детьми оставили две комнаты из пяти, а в остальные поселили нуждающихся в жилье. Так и произошло. Поэтому или по каким-то другим причинам никаких проблем у старого большевика не возникло, и он благополучно дожил до эпохи Брежнева.
О достоверности именно этой истории судить не берусь, но в собственной родительской семье мне приходилось слышать аналогичную то ли легенду, то ли быль. Мой дедушка был директором обсерватории в подмосковной Красной Пахре. По должности ему полагалась даже служебная машина «эмка». Сохранилась фотография, на которой бабушка в модном тогда крепдешиновом платье стоит возле этого автомобиля. Но жилищные условия были очень сложными. По рассказу мамы, дедушке предложили квартиру в знаменитом Доме на набережной. Но он отказался со словами, что есть более достойные и более нуждающиеся люди. Реальные его соображения, как утверждала мама, были такие же, как у героя приведенной выше истории.
Доносы на дедушку все равно писали, и ему приходилось отбиваться от обвинений – все обошлось, его не преследовали. Но жил он с семьей до самой эпохи Хрущева в одном из бараков Астрадамского поселка. Так назывался квартал двухэтажных деревянных бараков, находившийся на том месте, где сейчас расположены здание префектуры Северного округа Москвы, сквер около него и ближайший многоэтажный дом. Дедушка с бабушкой и две их дочери (моя мама и тетя) жили в одной комнате, площадью около 20 метров. Кухня была общая на этаже, а удобства – на улице. Вокруг бараков всю свободную территорию занимали огороды.
Бабушка рассказывала, что если соседки поссорились, то одна другой могла в кастрюлю на общей кухне что-то подсыпать – чуть ли не каустическую соду. Кто-то вроде бы носил образцы своего супа в лабораторию на проверку и там сказали, что да, это каустическая сода. Интересно, в какую лабораторию? Может, в санэпидстанцию? И насколько легко было провернуть злодейство, если на кухне практически все время кто-то был?
