«Утром в воскресенье Хагберг Райт, заведующий лондонской публичной библиотекой, Набоков, Чуковский и я вылезли на станции, в часе езды от Лондона. К нам подошел небольшого роста человек с поднятым воротником, в мягкой шляпе, резиновых сапогах, и заговорил тонким женским голосом. Косматые брови его висели над умными серыми глазами, лицо – загорелое, немного полное, и красивый маленький рот, полуприкрытый русыми усами, казался совсем женским, почти жалобным и в улыбке, и в движении губ. Это был Уэлльс. Деловито пожав руки, он пригласил всех в автомобиль, сел сам за шоффера, и понеслись навстречу нам с обеих сторон древней, еще римской, дороги дубы, изгороди, зеленые поля, деревенские домики, обвитые плющом. День был теплый и ясный. Дорога то поднималась на пологий гребень, откуда виднелись в голубоватой мгле трубы заводов, то падала, и свернула, наконец, к старинным каменным воротам; из сторожки вышла высокая девушка, отворила околицу, и мы покатили по огромному парку…
Парк окончился, мы свернули налево и остановились у кирпичного двухэтажного очень старого дома, с пристроенной недавно полукруглой ротондой. В доме издавна жили священники здешней деревни, а теперь арендует его у лэди Варвик Уэлльс… В чистой, устланной бараньими шкурами, синей прихожей пылал камин. Налево – маленький рабочий кабинет Уэлльса, светлый и простой; небольшой стол, прибранный аккуратно, на стенах – старинные вышивки и гравюры…
Мы пошли по дороге с холма на холм; пели жаворонки… Идя впереди с Набоковым, Уэлльс говорил сначала о неорганизованности здешних сельских рабочих, получающих сравнительно скудную плату, и тот из них, кто смог скопить 50 фунтов, считается здесь богачом. Затем разговор перешел на Россию, где Уэлльс был до войны. Он находит, что наша страна, богатая хлебом, лесами, минералами и скотом, здоровая и непочатая, пойдет по пути американской культуры, где, конечно, на первом месте – сельское хозяйство и разработка естественных богатств…
Домой вернулись к обеду… Стол был лакированный, без скатерти, под каждой тарелкой – круглая циновочка, посредине – цветы. Уэлльс поместился в конце стола спиной к пылающему очагу, в дубовом кресле, и сам разливал суп, резал ростбиф, накладывал овощи, рушил сладкий пирог. Делал это молча, покашливая слегка, внимательно, из-под косматых бровей, глядя, как едят…
Наконец, мы простились. Жена Уэлльса, стоя около пыхтящего мотора, ежилась от холодного ветра, кивала нам, улыбалась и мне сказала, что очень бы хотела увидать мою жену; пусть мы приедем летом в эти места. Уэлльс сам повез нас на станцию, и всю дорогу разговаривал тончайшим своим, точно надломленным, необычайно трогательным голосом».
