Постепенно в СССР появились готовые выкройки модной одежды.
Фото А. Б. Громова
Но вот наступил долгожданный мир. На внешний облик советских людей продолжали влиять последствия недавнего сурового времени. Многие продолжали носить военную форму после демобилизации, потому что ничего более добротного, чем потертые гимнастерки и видавшие виды шинели, у них в первое время просто не было. Из этих же шинелей шили женские пальто, из старых мужских пиджаков и кителей – жакеты, надевая их поверх довоенных ситцевых или, в особых случаях, крепдешиновых платьев.
Бывало так, что красивые платки покупали, но не носили, берегли.
Фото А. Б. Громова
В 1947 году Кристиан Диор ошеломил публику своим «нью лук» – роскошью, от которой все успели отвыкнуть. Пышные юбки, на которые требовалось много метров ткани, казались невероятными после многих лет нормирования не только продуктов, но и текстиля. В СССР эта мода дошла лишь в середине 1950-х, когда у советских гражданок появились не только расклешенные юбки, но даже летние перчатки и маленькие изящные шляпки.
Но все, что имело отношение к хорошей – красивой, статусной или просто прочной и добротной – одежде, еще долго оставалось для советского человека чем-то большим, нежели просто текстильное изделие. На протяжении советской эпохи долго сохранялась такая ситуация, что ткань была особой ценностью – дефицитным товаром, универсальной валютой для расчета за услуги или обмена на другой значимый товар. А значит, и престижным подарком. Отрез на платье или костюм – это звучало очень значимо даже в позднем СССР, когда дефицитом чаще всего были уже готовые предметы одежды, особенно качественные, а ткани в свободной продаже найти было возможно. В послереволюционные и послевоенные годы отрезы не только использовали по прямому назначению, то есть кроили и шили из них, но и долго, бережно хранили в сундуках и комодах. Покупка куска хорошей ткани была не утилитарным действием, а серьезной инвестицией в будущее.
При этом шить одежду на заказ, отдавать купленное готовое платье портнихе для переделки и подгонки было для горожанок первой половины советской эпохи нормальным явлением. Готовая одежда могла не соответствовать фигуре, но, в силу дефицита, возможности выбирать подходящий размер и ростовку у покупателей и покупательниц не было. В магазине весь торговый зал мог быть заполнен платьями, костюмами или пальто одного фасона и размера: что завезли, то и вывесили на продажу. И если это был большой размер, а ткань добротная – переделывать оказывалось проще.
17 декабря 1933 года СНК СССР принял специальное постановление «О работе хлопчато-бумажной промышленности», где прямо говорилось о «недопустимости выработки рядом предприятий тканей с плохими и неуместными рисунками под видом введения новой тематики». В документе подчеркивалась недопустимость вульгаризации идей социализма. Те же тенденции роскоши можно увидеть и в наиболее модных и престижных в эти годы тканях. В мужской среде наибольшую популярность приобрел чистошерстяной гладкокрашеный бостон, как правило, черного или темно-синего цвета. Женщины предпочитали крепдешин – натуральную шелковую материю особого плетения. Эти ткани превратились в своеобразные маркеры новой советской элиты.
В детективном рассказе М. Ланского и Б. Реста «Опанасовы бриллианты» описана шайка мошенников, которая подсовывает своим жертвам фальшивые драгоценности, получая взамен не только деньги, но и ценные вещи, прежде всего, те самые отрезы хорошей ткани: «Ольга Павловна долго копалась в спальне и принесла отрез синего бостона и светлую шерсть на платье». И когда изображающий деревенского парня участник шайки возмущается, что этого мало, то по совету второго преступника злополучная Ольга Павловна отдает ему новый костюм мужа и собственную горжетку из чернобурки. Когда до профессорской жены доходит, что ее обманули, она бросается в милицию. Оперативники быстро ловят всю шайку и возвращают даме ее имущество: «На следующий день Ольга Павловна снова сидела в кабинете Сизова и снова слезы обильно омывали ее лицо. Она узнавала отрезы, трогала свою чернобурку, видела пачки денег и не верила своим глазам…» В рассказе указано время действия – 1951 год.
