Я торопливо ушла в спальню и начала одеваться. Натянула задом наперед свитер. Беря с тумбочки у кровати часы, я мельком мазнула взглядом по книге «Роль музы в современном искусстве» Эйприл Крим, которая лежала на самом верху стопки. Я заказала эту книгу тем утром, когда получила письмо Хью. Помню, что прочла рецензию, после чего мне захотелось узнать, как другие музы справлялись с предательством человека, который их обессмертил. Едва дождавшись книгу, я погрузилась в чтение.
Мне не хотелось судьбы Доры Маар. Печальная красавица франко-хорватских кровей с тонкими, словно карандашом нарисованными бровями и чувственными губами, она навсегда вошла в историю как «Плачущая женщина» Пикассо. Дора много лет была его любовницей и музой, но однажды он нашел себе другую. Она же никогда больше не вступала в отношения с мужчиной и стала ревностной католичкой. «После Пикассо — только Бог», — говорила она.
После ее смерти в ее квартире нашли картины Пикассо — его подарки, которые стоили целого состояния, но не были проданы, поскольку Дора хранила их как память. Десять лет спустя ее портреты кисти Пикассо стоили бешеных денег: «Дора Маар с кошкой» была продана на аукционе «Сотбис» за 95 миллионов долларов. Что ж, это лишний раз доказывает, что роль музы в искусстве остается трагически недооцененной»
Скрипнула дверь спальни, Грейс просунула голову в дверь:
— Нора?
— Иду.
Я вышла в гостиную. Рош рассматривал мою книжную полку. При моем появлении он остановился и повернулся ко мне:
— Вы готовы?
Я подошла к столу.
— Сейчас, только ключи найду.
— Ты оставила их возле раковины, дорогая, — подсказала Грейс и ушла на кухню.
Я сняла со стула плащ, и Рош тут же оказался рядом, чтобы по-джентльменски его мне подать.
— Мы очень благодарны вам за то, что вы согласились съездить с нами, миз Глассер.
Надеюсь, он не заметил, как у меня дрожат руки, сказала я себе. Вот мой отец, тот полицию ни в грош не ставил. Он никогда не был в тюрьме, но жизнь свою закончил после развода в чужом подвале — все оставшиеся деньги он отдал нам с мамой. «Я знаю, что обо мне говорят всякое, Нора. Но я хотел лишь одного: чтобы у вас с матерью было все самое лучшее. Все, что я делал, я делал из любви к вам».
В день, когда мой отец уезжал, он наклонился, взял в руки мое лицо и сказал: «Вот тебе совет, детка. Совет на каждый день. Жизнь — жестокая штука. Она еще не раз и не два будет швырять в тебя чем попало. Главное — не дай ей разбить тебе сердце».
Я приказала пальцам не дрожать и стала застегивать плащ.
— Я хочу, чтобы вы нашли убийцу, детектив.
И я не лгала.
Грейс вручила мне ключи, а Рош открыл дверь и жестом пропустил меня вперед. Но сначала я подняла с пола отцовскую фотографию. Краем рукава я протерла грустные глаза Натана Гласссра, запятнанные грязью от моего сапога. Потом я поставила фотографию на стол и вышла.
— Не волнуйся, Нор. Я буду рядом, — крикнула мне вслед Грейс. — И смотри, если не хочешь, ничего им не говори.
Я свернула к своей «тойоте», но детектив Рош позвал меня и указал на полицейскую машину, за рулем которой сидел полицейский из округа.
— Можно я поеду на своей? — хрипло спросила я.
— Лучше на нашей. Так будет удобнее. Не волнуйтесь, мы обязательно отвезем вас обратно до дома.
Он зашел вперед и открыл передо мной заднюю дверь, куда обычно усаживают подозреваемых.
— Осторожно голову, — сказал он, коснувшись волосатой рукой моей макушки. Я пригнулась и села в машину.
Всякий раз, когда полицейский в сериале вот так вот усаживал в машину подозреваемого, я воображала, как теплая рука заботливо накрывает макушку, немедленно успокаивая трепещущего от страха подозреваемого, особенно невиновного, а впрочем, даже, наверное, и серийного маньяка вроде Теда Банди. Но в реальности этот жест отдавал фальшью. Дешевая полицейская психология. «Мы твои друзья. Мы о тебе заботимся. Мы хотим, чтобы у тебя все было хорошо». Так себе заявление от ребят, которые только и мечтают засадить тебя за решетку или поджарить на электрическом стуле. Просто им не хочется отвечать, если вы обо что-то ударитесь.
— Пристегните ремни. Мы ведь не хотим, чтобы вы ушиблись, если придется резко тормозить. Или если попадется яма на дороге, — предупредил Рош. — Мы в этом году уже видели парочку, и немаленьких.
— Сообщите о них в дорожное управление, — посоветовала я.
У меня в ушах зазвучал голос отца: «Не шути с ним, ребенок. Тут все серьезно».
Я пристегнулась. В машине попахивало какой-то химией, словно в банке от моющего средства, сидеть на жестком сиденье серого пластика было неудобно. Наверное, его специально сделали таким, чтобы легче было отмывать от блевотины, мочи или крови, подумала я, и мне стало противно. А что это за странное серебристое колечко на полу посередине?
— Зачем здесь кольцо? — спросила я через перегородку.
Рош как раз уселся на пассажирское сиденье рядом с водителем. Из-за воротника рубашки показался край черно-синей татуировки, обвивавшей его шею, и образ вежливого старомодного сквайра несколько померк. Рош оглянулся через плечо.
— Это чтобы пристегивать наручники, — сказал он.